В Париже прошел короткий фестиваль украинских фильмов из программы украинского фестиваля документального кино DocuDays. Последним показали картину Алисы Коваленко «Мой дорогой Тео», название которой в оригинале звучит как «С любовью с фронта», но в международный прокат вышла вот под таким названием.
Коваленко — один из самых известных украинских режиссеров-документалистов. В качестве журналиста она впервые поехала на фронт еще в 2014 году, на Донбасс. Ее муж, французский журналист, в это же время делал репортажи из Луганской области. На Донбассе Алиса попала в плен к сепаратистам, испытала унижение и насилие, провела в подвале четыре дня и тогда же дала себе слово, что в случае полномасштабной войны отправится на фронт. В 2017-м родился сын Тео, но когда война все же случилась, Алиса решила, что не может не сдержать данное себе в 2014 году обещание. Отправив сына с мужем во Францию, она ушла добровольцем на фронт.
«Мой дорогой Тео» рассказывает историю войны через призу переживаний матери, оставившей маленького ребенка ради защиты родины, а значит, и всех детей. Закадровый голос режиссерки читает письма, которые она мысленно пишет сыну. Эти письма — одновременно и интимный семейный семейный дневник с вкраплениями мирных любительских съемок, и документальная летопись трагедии Украины.
Будучи талантливым режиссером Коваленко поняла, что просто кино в такой момент, какой сейчас переживает ее родина, утратило смысл. «Я умерла как режиссер», — сказала она в одном из интервью. Зачем кино, зачем искусство вообще, если не станет родины? Тем не менее с камерой расставаться она не собиралась — просто из двух вариантов — фиксировать войну или участвовать в ней — она выбрала второе.
Нопоначалу Алиса просто фиксировала, снимая своего рода видеоальбом, — хотела сохранить какие-то моменты, сцены, людей, с которыми воевала бок о бок. Она была неправа, когда говорила, что умерла как режиссер. Когда у режиссера-документалиста в руках камера — из эпизодов, снятых вроде бы для себя, для семьи, не может не получиться фильм. Так оно и вышло. Она писала письма сыну на случай, если погибнет, чтобы он когда-нибудь смог их прочесть и понять, за что умерла его мама. Эти письма превратились в авторские объяснения того, что зритель видит на экране. «Сегодня был такой трудный день, — рассказывает Алиса, — было много огня, взрывов, было очень страшно». На экране — бой, оглушительная стрельба, горящий дом. Но во всем полуторачасовом фильме только одна сцена боя. Все остальное — будни штурмового подразделения, в котором воюет Коваленко. Довольно распространенный в военном кино прием — если персонаж рассказывает о своих планах на послевоенную жизнь, он непременно погибнет. Вот боец варит кофе в кастрюльке на костре — варит профессионально, со знанием дела. «Кончится война — стану бариста», — смеется он. Через два дня его убьют. Другой мечтает, как увидится с детьми и будет их целовать. Вскоре он тоже погибнет. В игровом кино такой прием давно считается банальностью, но когда реальные, живые люди, уже ставшие зрителю близкими, почти мгновенно чьей-то злою волею уходят в небытие — это перестает быть банальным приемом, а становится трагической реальностью.
Когда у профессионального режиссера в руках камера, он видит вещи, которых другие просто не заметят. «Мне ужасно жалко коров, — рассказывает Алиса в одном из писем сыну, — они тощие, недоенные, напуганные, очень громко мычат от страха». Они действительно сходят с ума, эти несчастные коровы, — убегают от хозяйки, как несмышленые дети, мечутся перед воротами дома, не зная, что страшнее — войти войти во двор или остаться на ближайшем лугу. Растерянные, потерянные, как люди.
У Коваленко получился уникальный фильм, соединивший в себе два таких разных и таких, как выясняется, неразрывных опыта. Один — это чистая реальность, и она вот, перед глазами зрителя. Другой — это личный опыт, эмоции, мечты, страхи, которые камера физически и технически не может запечатлеть, поэтому этот опыт дается на экзистенциальном уровне, словами автора. Между этими двумя опытами не только нет противоречия, но они органичными образом дополняют друг друга, составляя единую картину мира здесь и сейчас. И не понять, какой важнее, — оба равноправны. И кто тут важнее — солдат, режиссер или мать, — тоже не понять.
И тем не менее ты постоянно чувствуешь конфликт между словами и картинкой, между матерью и солдатом. Нежный голос за кадром полон любви, и даже рассказ о погибших на ближайшем минном поле товарищах слышится сказкой с грустным концом, а рассказы о погибших побратимах полны светлой печали. Это голос мамы, рассказывающей своему маленькому несмышленышу о беде так, чтобы ему не было страшно. Но несмышленыш не видит того, что видит зритель, — горящих домов, торчащей из-под завала чьей-то ноги, сельчан перед разбомбленным жилищем, паникующих коров. Он не видит веселого сильного друга матери — «Штыка» — и не видит того единственного, что от него осталось, — кружки и кепки. А мы видим.
Отвоевав, Алиса вернулась домой. Тем временем ее друзья, оставшиеся на фронте, погибали один за другим, и у них были дети возраста ее сына, поэтому режиссер все настойчивее размышляла о войне через призму родительского сознания и понимала, что обязательно надо говорить с детьми о войне. Тогда и возник этот фильм — о том, как рассказывать детям о страшном через нестрашное, через любовь и нежность, как говорить с ними о том, что пережили их родители, как сохранить память об этом.
Это страшный выбор для женщины — остаться с ребенком, продолжая оберегать его от войны, или уйти на войну, оберегая там не только его, но и всех детей своей страны. Кто-то считает, что главное во время войны — сосредоточиться на семье, пытаться по возможности защищать ее, находясь рядом, и особенно — детей. Кто-то готов принять выбор женщины, оставившей семью ради общей цели. «Очень трогательный фильм, и режиссер молодец, героиня, — услышала я разговор двух француженок на выходе из зала, — только я не понимаю, как можно бросить ребенка и рисковать собой? Ну останется ребенок без матери — для него это трагедия на всю жизнь. Вряд ли она внесла большой вклад в будущую победу». Распространенная точка зрения, и не скажешь, что ее приверженцы неправы. Но такие, как Алиса Коваленко (а в украинской армии на фронте много женщин) думают иначе. Точнее — не думают, а просто не могут по-другому. Да, они поступают наперекор материнскому инстинкту – вместо того, чтобы взять ребенка и увезти его подальше от войны, они сами уезжают далеко, под пули, взрывы, на минные поля, к ранениям и смерти, потому что именно так они видят защиту детей — и своих, и чужих.
