«Пьянство приветствуется» – не самое типичное объявление в день открытия научного семинара (особенно такого, на котором позже будут разбираться вопросы о связи алкоголизма с суицидами). Но школа международного семинара «Языки психиатрии», несмотря на серьезное название и не менее серьезные темы некоторых докладов, – мероприятие с совсем не академической атмосферой. Здесь доклады о психопатологии депрессии и языке медицинских классификаций сочетаются с разбором садистской поэзии, пародий на картину Мунка и киданием пустыми бутылками (к счастью, пластиковыми) в оппонентов во время дискуссии. Корреспондент SOTA побывал на IV школе в Ереване и вернулся, переполненный знаниями.
Семинару уже много лет, а вот связанная с ним школа в Ереване проводится только в четвертый раз. И семинар, и школу организует живущий в Израиле психиатр и исследователь с солидным багажом публикаций Иосиф Зислин. Задачи самого семинара (насколько можно судить из анонсов и описаний) – возможность обсудить проблемные вопросы современной психиатрии и преодолеть ее разрыв с гуманитарными науками: философией, филологией, психологией, антропологией – потому в семинаре и участвует столько докладчиков из других областей знания. Задачи школы, видимо, примерно такие же, плюс желание встретиться и хорошо провести время в компании коллег (со стороны организаторов) и познакомиться с известными докладчиками в неформальной обстановке (для остальных участников). А если учесть, что значительная часть участвующих в школе исследователей в последние годы по тем или иным причинам превратилась в эмигрантов, а некоторые – как антрополог Александра Архипова и социолог Виктор Вахштайн – еще и в «иноагентов», площадка для встречи уехавших и оставшихся за пределами России особенно важна.
Когда узнаешь, что вступительный взнос – 150 долларов, подозреваешь, что цель организаторов – еще и заработать, но доктор Зислин уверяет, что мероприятие некоммерческое и в прошлом году сборы с участников впервые окупили расходы на организацию (что объяснимо, если учесть, что школа проводится в President Hotel, при этом ни с кого не собираются деньги заранее и количество участников до начала школы неизвестно, к тому же организаторы не особенно внимательно проверяют на предмет оплаты всех, приходящих в зал, полагаясь на порядочность гостей). Вступительный взнос для участников включал посещение лекций на протяжении трех дней и кофе-брейки, но в этом году денег, видимо, наскреблось еще и на пиццу в два последних дня. Алкоголь и закуску для вечерних застолий посетителям предлагалось приносить с собой и употреблять по желанию между и во время докладов, которые при этом читались до полуночи. Стоит ли говорить, что обстановка очень располагала к глубокому погружению в вопросы на стыке антропологии и психиатрии?
Ночь, полная ужасов
Доклады (или, вернее сказать, лекции, потому что на каждую щедро отводилось по часу, причем не академическому, а астрономическому) действительно могли напугать неспециалиста серьезными названиями вроде «Эврика» непонимания – эвристические эмоции редукционизма», «О психиатрическом языке и статусе слов в медицинских классификациях», «Психопатология депрессии в разных культурах», «Чистые и грязные способы снижения суицидальности» – это то, что относилось к психиатрии.
Виктор Вахштайн сделал доклад «Что такое провокация? От операций "Охранки" до академического троллинга», в котором поделился, помимо прочего, собственным опытом провокации при вынужденном отъезде из России: он рассказал нескольким близким друзьям разные версии о том, в какую страну намерен ехать, и по тому, какая версия разошлась по более широкому кругу лиц, выяснил, кто именно из его близкого круга не хранит секреты.
За антропологию отвечали темы вроде «Образы «дикости» в текстах культуры» (этой лекцией открыл школу один из крупнейших специалистов по фольклористике Сергей Неклюдов) и «Бог Сам усмотрит Агнца»: тематизация принадлежности жертвы в ритуальной практике и нарративе». Разбавили программу выступления, которые можно отнести скорее к сфере культурологии, – например искусствовед (и по совместительству мастер ручного вязания) Вера Папкова рассказывала про образы Марфы и Марии в искусстве.
Впрочем, самой драматичной лекцией, посвященной искусству, стало выступление самого Иосифа Зислина «Крик» Мунка. Тексты, картины, безумство» (соавтор – украинско-израильский специалист по философии и психиатрии Анастасия Зиневич). Выступающий перечислил разнообразные попытки искусствоведов объяснить, как появился замысел картины «Крик». Попыток таких было множество: исследователи соотносили персонажа Мунка с выставлявшимися в Париже мумиями, вспоминали, что место работы художника по соседству со скотобойней и сумасшедшим домом, откуда долетали крики животных и пациентов, ставили диагнозы и самому Мунку, который добавил пищи для спекуляций, на протяжении своей жизни в дневниках и записках по-разному описывая свои впечатления, связанные с замыслом картины. Зислин сделал вывод, что поиски «реального» источника произведения по своей логике равны поискам безумия художника и попыткам поставить ему диагноз по его работам.
С этим выводом не согласилась Александра Архипова, что и понятно: она время от времени проводит платные экскурсии по парижской выставке мумий в Музее человека в Париже (где сейчас живет), и в своем телеграм-канале, приглашая публику на эти мероприятия, в том числе рассказывала и по мумию, вдохновившую Мунка. Теперь Архипова попыталась отстоять версию про важное влияние мумификации на творчество Мунка, ссылаясь на то, что до встречи с мумией на Парижской выставке 1889 года Мунк, конечно, рисовал наброски «Крика», но знаменитой головы с перекошенным открытым ртом там не было, а были обычные человеческие фигуры на фоне кровавого заката.
Начался жаркий спор, в который включились слушатели, решившие добавить, что лично им в картине вообще видится морда собачки.
Зислин, отказавшийся увидеть на полотне собачку, настаивал: сам вопрос о том, что явилось для художника прообразом, некорректен и ставить художнику психиатрические диагнозы тоже некорректно.
«А почему художнику ставить диагноз нельзя, а не художнику – можно?» – коварно спросили из зала.
«Вопрос немного безумный, но ладно, отвечу» – вздохнул психиатр.
«Нормальный вопрос!» – не без злорадства прокомментировала Архипова, за что и получила летящую в своем направлении пластиковую бутылку от организатора школы.
Для усиления ощущения безумия происходящего в зале в этот момент появился белый пудель одного из участников школы. Приближалась вечерняя сессия докладов, обозначенная в программе как «Ночь страхов и ужасов»…
Ночные сессии школы посвящались докладам соответствующей тематики. В первый день, например, смотрели и обсуждали видеозаписи современного популярного православного экзорциста, изгоняющего бесов. Во второй день разбирались, как в фольклоре принято вести себя при встречах с демонами, принявшими вид человека, и что известно про бесов в русской философии, а также анализировали садистский юмор времен пандемии. Юмор, впрочем, оказался не слишком смешным, и фольклористка Мария Гаврилова с огорчением отметила, что современные страшилки из соцсетей не дотягивают до хрестоматийных образцов фольклора прошлого:
«Девочка с солнечным именем Рита
Жопу чесала куском динамита,
Взрыв прогремел на улице Жданова.
Ноги – в Медведково, жопа – в Чертаново».
Несмотря на отдельные удачные версии ковидного фольклора вроде «Саша без маски зашел ночью в бар, выбиты зубы, зато есть QR», в целом жанр садистских стихов уходит в прошлое, видимо, потому что авторы опасаются написать в социальных сетях публично что-нибудь оскорбительное или шокирующее.
Распущенные репатрианты и школьный шутинг
Среди докладов последнего дня много вопросов вызвало исследование Анны Гребенниковой «Распущенные и развратные»: заметки о жизни репатриантов в Армении». Исследовательница пыталась проследить, как ощущается репатриантами двойная идентичность (речь о людях с армянскими корнями, которые на фоне войны в Украине переехали в Армению из России с целью здесь остаться). Примерно у половины опрошенных репатриантов ожидания от того, какой будет жизнь в Армении, не совпали с реальностью, к тому же им сложнее адаптироваться, потому что они ощущают более высокие требования со стороны местного сообщества. Например, если ты эмигрант, окружающие умиляются твоему неуклюжему «Барев дзес!», но если ты репатриант-армянин, от тебя ждут, что ты будешь говорить на армянском языке, а при этом литературный армянский отличается от местных диалектов, при разговоре репатриантов все равно идентифицируют как «чужих» и нередко продолжают беседу на русском.
При этом местные жители стереотипно представляют себе репатриантов «распущенными и развратными» и «не настоящими армянами», а русские эмигранты воспринимают как слишком шумных, навязчивых и стремящихся обмануть, но при этом добрых и щедрых. Сами репатрианты, впрочем, тоже не чужды стереотипам: местных жителей они считают патриархальными и лицемерными (открытыми и добрыми только с туристами, скрывающими негативные эмоции), а русских эмигрантов представляют себе как айтишников, которые слишком высокомерны, сравнивают сервис в Армении с российским, постоянно жалуются на психическое состояние, пьют таблетки и мечтают уехать в Европу.
Выявленные стереотипы не всем слушателям понравились, а антропологи заметили, что задача исследователя – не просто зафиксировать стереотипы, но и выявить причины, вызвавшие их появление. Александра Архипова привела пример с замечанием местного жителя, что у многих эмигрантов и репатриантов есть татуировки. Причины такой закономерности не в том, что в эмиграцию уезжают люди с татуировками, а в том, что для многих отъезд становится источником сильного стресса, переживаемого как переход в новое состояние, практически инициация – и такой переход люди подчеркивают татуировкой.
Веселую тему распущенности репатриантов сменила тема более мрачная: психолог Юрий Лапшин представил доклад «Почему растет количество нападений в российских школах (и что с этим делать)». Проанализировав по базе публикаций в российских СМИ случаи нападения школьников на учителей и других детей на территории школы с 2000 года, исследователь выявил 120 случаев и отметил, что с 2014 года отмечается устойчивый рост школьных нападений. При этом есть гендерное расхождение: нападающие чаще – мальчики в возрасте от 13 до 16 лет. А вот региональной специфики нет, хотя в кавказском регионе публикации встретились лишь по Дагестану.
Лапшин продемонстрировал хронику самых крупных и заметных школьных нападений, после которых усиливалась борьба за безопасность школ. В результате российская школа превратилась в очень закрытое пространство, куда сложно попасть, откуда дети до окончания занятий не могут выйти, где вся территория жестко контролируется (неудивительно, что в последние годы в сети набирают популярность ролики с новым школьным «ритуалом» – торжественной передачей новой смене учащихся туалета как наименее контролируемого места на школьной территории). Но жесткий контроль не равен безопасности, поэтому школа стала местом подчинения, жесткой иерархии и молчания, а закрытость и среда, полная подавленных конфликтов, как раз и становится важным фактором, провоцирующим новые нападения на учителей и одноклассников – учащиеся с психологическими проблемами не могут найти другой способ разрешения конфликтной ситуации.
Еще одним фактором, влияющим на увеличение школьных нападений, докладчик счел перегрузку учителей и школьных психологов разнообразными отчетами и отсутствие «свободного внимания» (возможности заметить сложного ребенка и уделить ему время, пока не возникло серьезных проблем).
Влияют на школьные конфликты и другие факторы. Так, популярность соцсетей, возможно, приводит к тому, что нападения происходят целыми сериями и эти серии становятся все длиннее. А изменение идеологической повестки и рост пропаганды военных действий приводит к тому, что подростки все чаще воспринимают военный конфликт как способ защиты своей идентичности – не случайно в последние годы нападающие часто одеваются в военную форму или похожую на нее одежду. Однако самое популярное оружие российских школьников – пока еще обычный нож.
Лапшин отметил, что власти страны пытаются бороться с нападениями в школах, выявляя заранее подростков из группы риска, обязуя учителей вести «журнал конфликтов» и требуя доступ к результатам психологического тестирования школьников (по закону данные тестирований хранятся обезличенными, но были прецеденты, когда школьных психологов пытались обязать сортировать данные тестирований по спискам учащихся разных классов).
При этом научных исследований школьных конфликтов в России практически нет. В зарубежных источниках, напротив, исследований много, но причины школьного шутинга в других странах могут отличаться. Однако и по иностранным источникам известно, что попытки выявления школьников из «группы риска» не помогают предотвратить проблему, а напротив, стимулируют ее, так как лишь провоцируют конфликты и напряжение. Предотвращать подобные нападения можно, уделяя больше внимания учащимся, что в школе могли бы делать психологи (если бы у них хватало на это времени), а дома – родители, которых надо всячески призывать доверительно общаться со своими детьми.
Хорошо бы еще в целом перестроить школьную среду, в которой сейчас у школьников не остается возможности для развития агентности (с первого по 11 класс модель общения учителей с учащимися, основанная на вертикальном подчинении, не меняется). Но на системные изменения Юрий Лапшин не слишком надеялся, потому призвал коллег-психологов, работающих с подростками, рассчитывать прежде всего на себя.
Обнуление, но не срока Путина
Гвоздем школы стали две лекции Александры Архиповой, открывающие и закрывающие семинар. Первая оказалась веселой, вторая мрачной (планировался другой порядок, но потом решили заканчивать за упокой). Антрополог рассказывала о том, о чем она регулярно пишет в своих соцсетях и статьях: о новом языке, который формируется в России с начала русско-украинской войны.
Первая лекция, вернее, интерактивная игра, к участию в которой пригласили всех слушателей, была посвящена некроязу – языку, убивающему значение слова. Архипова выделила условия, обязательные для определения языка как некрояза: лексика меняется для манипуляции аудиторией, подмены производятся представителями власти, за нарушение новых норм предусмотрены санкции, а сам некрояз становится частью публичного ритуала лояльности. Некрояз распространен в российских СМИ, где его навязывают через спускаемые сверху методички (исследовательница за первые полгода войны получила от источников в российских СМИ 26 таких указаний) и требования в новостях не отступать от формулировок пресс-релизов, подготовленных разными ведомствами с помощью профессиональной терминологии (так пожар приходится именовать «термоточкой», а потоп «водопроявлением»).
СМИ запрещают сообщать негативную информацию о представителях власти, а также травмировать читателей, привлекая внимание к проблемам (это называется «режимом информационного благоприятствования»). Так появляются новостные заголовки, в которых авария, приведшая к гибели одного рабочего, описывается как «Трое из четырех рабочих живы», а массовый забой скота называется «мерами по обеспечению ветблагополучия». Самой заметной заменой слов стали, конечно, знаменитые «хлопки» вместо взрывов. Однако наиболее ярким примером некрояза исследовательница сочла рассказ журналистки новостного канала про загадочный «инцидент с участием транспортного средства»: по описанию этого непонятного происшествия никто из зала не смог догадаться, что речь шла о стрельбе, открытой местным жителем из окна дома по пассажирам автобуса.
Когда речь в СМИ идет о военных действиях, в ход идут «супер-эвфемизмы»: жителей ДНР, ЛНР и прочих «новых территорий» следует называть «соотечественниками», но ни в коем случае не «беженцами», «войну» – «освобождением» или «освободительной миссией», «населенные пункты» не «берутся под контроль», а также «освобождаются». Зато в отношении противника нейтральные слова заменяются на негативные оценочные формы: он не переходит в контрнаступление, а «предпринимает безумные атаки» и «отчаянные броски», проявляет «агрессию», да и сам враг – не ВСУ, а «нацбаты», «неонацисты» и прочие «фашисты». Чтобы ослабить эмоциональную реакцию читателей и слушателей, также приходится занижать значимость события (так появляются «повреждения в результате безуспешной атаки» и «возгорания в результате попытки теракта»).
Новый язык возникает и по отношению к оппозиционно настроенным россиянам. Например, появилось выражение «соевая вырусь», которое буквально можно расшифровать как «уехавший ненастоящий человек». Употребление «выруси» в российских СМИ после 2020 года увеличилось с 200 до 800 случаев (в этот момент многие слушатели осознали себя «соевой вырусью»).
Описывая события, которые прямо назвать нельзя, российские журналисты проявляют креатив: так, новость о присуждении «Оскара» фильму «Навальный» в «Московском комсомольце» описали как «В Голливуде «Оскара» получил фильм о событиях в Омске», а «Оскар» фильму «Господин Никто против Путина» в СМИ описали как «Фильм про президента Владимира Путина получил награду на «Оскара».
Завершая выступление, Архипова предложила собравшимся, опираясь на описанные новые правила языка, придумать название новости о проходящем семинаре. Зал проявил креатив: «Иноагенты в Ереване издеваются над психиатрами и психологами», «Релоканты собрались в Ереване, чтобы заново учиться читать по-русски», «Прошла удачная лекция об успехах властей России», «Конференцию в Ереване открыли лекцией о современном русском языке», «Соевая вырусь устраивает сатанинские игры в Ереване».
Завершающая лекция «Спасите папу от обнуления» также была посвящена новому языку, но не языку СМИ, а тому, как говорят о войне связанные с ней люди – родственники контрактников и мобилизованных. Источником для исследования стала база обращений граждан РФ уполномоченным по правам человека, к которой (из-за ее незащищенности) получили доступ журналисты. Из 9476 обращений, оказавшихся доступными исследователям, 70% (6739) обращений были написаны военнослужащими и их родственниками. Через анализ этих текстов антрополог попыталась выяснить, как язык описывает социальную инфраструктуру войны.
В мире, который реконструируется по обращениям, фронт называют «линией боевого соприкосновения» или «передком», «тылом» именуют позицию размещения роты, термином «обнуление» описывают убийства бойцов своими командирами, гибель в бою своих именуют возвышенным «ушел в бессмертие», а убийство врага описывают как «ликвидировали» или «задвухсотили». Слова «Украина» избегают, именуя ее «стороннее государство» или «та сторона».
С помощью выражений «окопного языка» Архипова попыталась описать сами этапы превращения гражданина в то, что именуется «мясом»: из военкомата на полигон, где расчеловечивание происходит с помощью получения «позывного», затем отправка в военную часть, где возникает угроза «обнуления», переход «за ленту» в «накопитель», и далее есть варианты – стать «сочинцем» (самовольно оставившим часть) или попасть «на передок» и «задвухсотиться».
У доклада нашлись не только восторженные слушатели, но и критики: так, психиатр, работающий в московских и питерских госпиталях с ранеными военными, заявил, что с подобной терминологией и взглядом на войну в своей практике не сталкивался: его пациенты говорят о войне иначе. Он предположил, что для исследования взята искаженная выборка, которая не позволяет судить о языке всех участников военных действий (ведь те, кто жалуется представителям власти по поводу возникших конфликтов и проблем, – лишь часть военнослужащих и их родственников). Другие слушатели встали на защиту Архиповой, доказывая, что выжившие военные в госпиталях – тоже узкая группа, по которой нельзя судить о языке всех воюющих россиян. Наконец спорящие сошлись на том, что хорошо бы дополнить данные исследования материалами о языке других воюющих групп (как только их письма и тексты тоже кто-нибудь сольет в широкий доступ).
Еще Александра Архипова и Юрий Лапшин пообещали, что буквально на днях выйдет составленный ими «Этнографический словарь войны» со всей перечисленной терминологией.
Завершая школу, Иосиф Зислин процитировал два стихотворения. Строчки Осипа Мандельштама «Не своей чешуей шуршим, против шерсти мира поем», он отнес к деятельности участников школы. Другим лирическим эпилогом стал вольный перевод Анной Ахматовой знаменитого стихотворения армянского классика Ованеса Туманяна:
«Я приснюсь тебе черной овцою
На нетвердых, сухих ногах,
Подойду, заблею, завою:
«Сладко ль ужинал, падишах?
Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним…
И пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе, и деткам твоим?»
«Перевод ахматовский наиболее соответствует тому, что делаем мы, – сказал Зислин. – Мы, с одной стороны, понимаем, что нашего «сынка» – то, что мы делаем, что мы рожаем, то, что мы производим, пытаются обесценить и изничтожить. Мы пытаемся обращаться к этому падишаху и говорить «пришелся ль сынок мой по вкусу и тебе, и деткам твоим?».
Но, с другой стороны, мы понимаем, что все равно будем это делать против мира. Потому что, если мы не будем делать то, что мы должны делать, в самых безумных условиях, мы обесцениваем то, что мы делали до этого».
