В издательстве Individuum вышел сборник эссе журналиста Егора Сенникова «Расходящиеся тропы. Очерки России ХХ века о тех, кто уехал, и тех, кто остался». Тема настолько актуальная, что книга попала в лонг-лист премии «Просветитель», где немного выделяется на фоне разнообразного нон-фикшн о жизни певчих птиц, котов и бананов, философии после постмодерна и политической семиотике пугачевского бунта.
Параллели XX века с XXI напрашиваются, и автор их не отрицает: «Эта книга напитана воздухом, которым все мы дышим сегодня. Она родилась из ощущения, что все те выборы, которые совершали ее герои, не остались далеко в прошлом, а живут и сейчас – где-то здесь, рядом, в языке, в привычках, в интонациях, в том, как мы объясняем себе чужие поступки и собственные решения».
Егор Сенников – кинокритик, создатель и ведущий подкаста «Синий бархат», посвященного историческим анекдотам (на основе этого цикла он ранее выпустил книгу «Великие авантюры эпохи»). Такой опыт автора объясняет особенности нового сборника: короткий формат, образы вместо рассуждений, впечатляющая широта авторского кругозора, но лаконичность изложения. При этом в новой книге Сенников, судя по его собственным формулировкам, ставит задачей даже не объяснить те или иные выборы своих героев, а пробиться на более глубокий уровень – уловить внутренние расхождения, когда «люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный – а иногда противоположный – смысл».
Личный инстаграм
Отследить и выявить едва уловимые внутренние изменения в установках тех, кто еще говорит на одном языке, но уже о разном, – задача непростая. Чтобы решать ее всерьез, нужно глубоко проникать в мир героев, чего набор коротких очерков по определению не может предложить. Но перед нами не анализ, не реконструкция какого-то жизненного эпизода, а буквально несколько штрихов, набросок, пунктир, которым намечена очередная биография, словно набор быстро сменяющихся кадров кинохроники. Чтение получается очень легким, а текст – узорно-воздушным: и впрямь кружево из переплетающихся тропинок на ткани времени. Но в этом и недостаток – излишняя поверхностность и легкость в характеристике чужих, сложных, судеб, дополнительный риск субъективного взгляда. Монтаж может творить чудеса и вызывать у зрителя эмоции, не связанные с изначальной картинкой. Так и здесь: из чужой жизненной истории выхвачен буквально один эпизод и связан с другими, так же произвольно выбранными фрагментами других жизней, а в результате мы видим параллели и связи, которых, может быть, в реальности вовсе не было.
Задача выявить намечающиеся внутренние расхождения осложняется еще и дополнительной задачей: очерки выстроены прежде всего вокруг темы «уехавших» и «оставшихся» (хотя здесь есть и пары «уехавших», и пары «оставшихся», и – еще более частое – пары «оставшихся/вернувшихся», да и некоторые одиночки на страницах книги место обрели). Вслед за расхождениями ключевой темой становятся и «схождения»: если не физическое возвращение в точку старта, то возвращение или встреча символические – стихов, картин, книг. И все очерки привязаны к каким-то хронологическим точкам – к конкретному году.
Однако жизни людей – не геометрические фигуры, и, пытаясь вписать их в чертеж, автор начинает проводить линии произвольно.
Порой странные параллели, «притянутые за уши» сюжеты, по-своему красивы. Таков очерк «В ожидании капель дождя» – советского летчика и французского похитителя музейной картины объединяет лишь появление новостей о них в одном номере газеты, которую может прочесть Александр Керенский в парижском кафе в 1939 году (и главное, что будет в этой газете, – приготовления к большой войне).
А вот другие два летчика – из «белых» и «красных» – встречаются в 1937 году в ночном воздушном бою над Испанией. И сентябрьская ночь движется по планете, накрывая черным крылом русских эмигрантов в Париже, не-эмигрантов в Смоленске, участников «ночи расстрелянных поэтов» в Минске, Набокова в Каннах, Олейникова, за которым пришли в Ленинграде («Отче наш, иже еси на небесех»). Не важно, что история встретившихся в испанском небе летчиков – скорее всего апокриф. И что из краткого упоминания событий в Минске человек, не знающий деталей, не поймет, о какой конкретно страшной ночи речь (книге не помешали бы комментарии для читателя, менее подготовленного, чем автор!). Главное, что созданная минимумом художественных средств масштабная картина, где за судьбами отдельных людей встают сразу несколько драм эпохи, врезается в память.
Другой прием: придумать условно возможную встречу в ленинградском трамвае 1920-го года Бориса Филистинского и Михаила Нарицы, которые позже, после отъездов и арестов, измен себе и поисков себя, в 1960 году «снова оказываются рядом – не в пространстве города, а во времени. Их книги выходят почти одновременно, по одну сторону железного занавеса и вне страны, из которой они оба когда-то вышли и в которую так и не вернулись. Кажется, еще шаг – и их взгляды снова могли бы пересечься, как тогда, в ленинградском трамвае. Но этого не происходит. Они говорят об одном времени, но слышат в нем разное».
Открывая другие очерки, трудно не удивляться тому, почему именно этих людей автор решил соединить в очередной замысловатой композиции. Вот белогвардеец Созерко Мальсагов и писатель Борис Пильняк – неужели только эти двое попытались в текстах сказать правду о реальности, которую знали и видели? Вот параллель между Гайто Газдановым и Демьяном Бедным: один в 1929 году выпустил в эмиграции дебютную книгу, второй пишет оду Сталину в Кремле – связь очень условная. (Как и параллели между смертями в один год Троцкого и Врангеля, Толстого и Гиппиус – знаки ли это конца прежнего мира, или просто «так совпало»?) Еще условнее связь между Борисом Пастернаком, Айн Рэнд и… Никитой Хрущевым: «Пока два уроженца Российской империи упражняются с телеграммами в вечность, третий становится человеком года по версии журнала Time» (тут хочется добавить «А еще в том же году спутник в космос полетел – но и это автор уже добавил в очерк за нас).
А как вам связь между Анной Ахматовой, пожелавшей на своем вечере памяти видеть ведущим не Бориса Шкловского, а клоуна Карандаша, тем самым Шкловским, критиковавшим мемуары Зелинского о Блоке, и также писавшем о Блоке Борисом Зайцевым? («Побежденные? Победители?») Вроде бы ниточка от одного имени к другому натянута, но… именно что натянута, да еще и запутана.
Сенников пытается за частным увидеть общее – рождение новой литературы «русского Зарубежья» и нового жанра в СССР, утверждение «новой реальности», в которой не находится места героям прошлого, – но всегда ли широкие обобщения можно выводить из пары эпизодов, и не упрощение ли это истории?
Какова авторская версия философии истории – отдельный интересный вопрос: Сенников пишет о выборах, которые делают люди в попытке остаться людьми, но при чтении кажется, что выбор у героев невелик: их подхватывает волной истории, и им удается либо тонуть, либо всеми силами держаться на плаву, но повлиять на ход событий невозможно (впрочем, это не значит, что личный выбор делать не нужно).
При этом есть в книге параллели и оппозиции, которые действительно впечатляют. Иногда просто символичностью: «В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора – Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения». Оба героя найдут, что искали, и оба останутся недовольны.
Вот в 1930 году выделяются напечатанная в газете первоапрельская шутка об аресте Троцкого и не-шутка о самоубийстве Маяковского 1 апреля по старому стилю – сочетание не каждому глазу заметное и само по себе случайное, но эффектное.
А некоторые параллельные истории выглядят настолько сильными, что хочется посвятить им отдельную книгу, а не очерк. Такова условная встреча на выставке в предвоенном Париже художницы Зинаиды Серебряковой и скульптора Веры Мухиной (одна пришла посмотреть на советский павильон, другая – привезла для него знаменитых «Рабочего и колхозницу»). Две яркие женские судьбы, когда прослеживаешь их рядом, так мощно оттеняют друг друга, что даже странно – как никто не связал их раньше? Много позже работам обеих художниц предстоит встретиться на одних и тех же выставках, но какой долгий путь к этой встрече их ждет.
Точку автор непредсказуемо ставит на финале жизни Леонида Леонова – писателя странного, имевшего возможность уехать, но оставшегося, до конца никем не понятого, чуть-чуть не дожившего до столетия, написавшего повесть «Evgenia Ivanovna», как бы символически соединившую нити отношений уехавших и оставшихся (и вообще-то довольно мрачную, как бы ее возвышенно символически ни трактовали).
Точка очень произвольная, как и все в этой книге: совершенно непонятно, почему именно «со смертью Леонова заканчивается история наших героев, вступавших на расходящиеся тропы в водовороте революции и войны». Тем более буквально в следующей строке Сенников признает, что и точка эта – вовсе не точка, ведь тропы «ждали новых странников. И дождались. По ним бредем сегодня все мы. И знай, читатель, где бы ты ни был на этой тропе: несешься ли к боснийской границе за заветной печатью, подъезжаешь ли на электричке к Комарово, истекаешь кровью, поешь в караоке, учишься плавать на берегу Адриатического моря, вышел на новую работу в Новосибирске, начал новую повесть, женился в Тбилиси… Где бы ты ни был, читатель: знай, я с тобой».
Вот так живешь-живешь, – думает в этот момент читатель, – а через сто лет запараллелят и тебя с каким-нибудь неведомым тебе сейчас человеком по другую сторону границ. Знать бы, с кем, да попробуй предскажи авторский замысел.
