Двадцать лет назад пятью пулями в собственном подъезде была убита Анна Политковская. В фильме Генриетты Яновской она говорит о встрече в Америке на вручении премии «Courage in journalism»: «Я им рассказываю, а они воспринимают меня как какое-нибудь экзотическое животное». В известной степени, чтобы без лишнего пафоса, она и была таким – антисурок Фил, объявивший зиму. Ельцинское время, с событиями 1993-го и первой чеченской, выборами 1996-го и дефолтом 1998-го, с ужасом взрывов 1999-го, все-таки оставило части россиян, в том числе – мне, ощущение, что говорить о болевых точках можно и должно. И что это тяжелая, иногда невыносимая, но выполнимая миссия – быть нервом. И ведь все то, чему она была нервом, о невозможности чего она звонила в свой колокол, стало в современной России нормой.
Она ходила в эту свою Зону ужаса с отчаянием и болью, не идти не могла. Многим ее читателям казалось, что эта Зона далеко. Потом она подошла совсем близко.
Чечня — Чечня — Норд-Ост — Беслан — Чечня. Ростовская больница, где она едва не погибла. Бесконечные ходоки под дверью ее кабинета в «Новой».
Мы много раз встречались в эфире и однажды летали вместе в командировку. И нет, она не была одержимой, в самолете шел обычный треп о девичьем, о тряпках и косметике. Как только приземлились, она включила телефон – десяток пропущенных звонков и сообщений, ее приемный покой по людским бедам снова входил в рабочий режим…
Она тащила из ситуаций и героев – человеческое. И перечисляла – зверское. В каждой глобальной истории находила личное. Когда она взяла интервью у совсем молодого Кадырова, казалось, что такой персонаж немыслим в двадцать первом веке в мире технологий и цивилизации, но спустя двадцать лет он тот же, только еще более разнузданный узнаваемый царек.
Чудовищные рифмы, связанные с убийством Политковской, слишком точные, чтобы быть случайными. Начиная от даты – дня рождения Путина – и заканчивая тем, что заказчик известен, но не найден. «Новая газета» делает все возможное, чтобы не дать закрыть дело Политковской. Как однажды по другому поводу сказал Муратов, «после Мещанского и Басманного у нас остается еще Страшный суд». Но пока дальше басманного и мещанского правосудия мы не продвинулись. В заключении остался только один участник убийства. Двое – умерли в колонии, один на войне и уже получил орден от Путина, один вышел по УДО, один – под программой защиты свидетелей. А что касается самого Путина, то с каждым днем все больше оснований считать его если не прямым заказчиком, то бенефициаром этого убийства.
Одно из первых его заявлений после убийства Анны – о том, что ее влияние на политику было незначительным. Да, оно не остановило войну, ни вяло текущую тогда, ни грядущую и идущую ныне. И следователь, опрашивавший меня как свидетеля по делу Политковской (ничего специального, просто мой номер был у нее в телефонной книжке), упорно не желал вносить в протокол мое настырное «считаю единственной причиной убийства ее профессиональную деятельность». Это очень в духе времени и системы декларировать малую значимость, и – убивать. Через двадцать лет после ее смерти протокол применяется все шире.
Политковская остается символом борьбы с беспределом – борьбы, по-прежнему опасной для жизни. Сильные мира сего закапывают следы своих преступлений, расследователи находят эти могильники. Политковскую упрекали в пристрастности, однако, даже понимая мотивацию тех или иных людей, она четко называла террористов террористами.
Улицы и площади, названные в ее честь – уже не для нее, для нас.
Она действительно умела наживать себе весьма могущественных врагов. И о перманентной угрозе своей жизни знала. У нее была своя Via Dolorosa, она просто не умела пройти мимо. Из ненавидевших ее силовиков и военных – тогда, двадцать лет назад, можно было составить полк. Мобилизация в эти силы не прекращалась, полк стал армией, и именно эта армия сегодня бесчинствует в России и в Украине. Под предводительством бессменного главнокомандующего.
Нателла Болтянская
