Вышедший в издательстве Individuum роман Алексея Конакова «Табия 32» в конце января был награжден премией «Новые горизонты» как лучше новаторское произведение в жанре фантастики 2025 года. Критики называют роман антиутопией, но сам автор определил его как «фантастическую оперу» и в интервью настаивал, что книга совсем не мрачная, поэтому определение «антиутопия» к ней не очень подходит. Рецензент «Соты» прочитал роман и нашел в нем много достоинств, а также один недостаток, который меняет восприятие текста.
Условный 2081 год, в который переносит нас «Табия 32», выглядит совсем не футуристично: прекрасная России будущего живет очень бедно. Половина страны давно в руинах, многие города обезлюдели, поля и пустыри зарастают борщевиком, население ходит в дырявых ботинках, пользуется самой примитивной техникой (на банальные дверные звонки не хватает ресурсов), и даже интеллектуальная элита по праздникам не может позволить себе мясо.
«Кириллу почему-то вспоминаются враки Брянцева про людей, у которых есть целых два пальто: основное и демисезонное»
Но страна живет хоть и бедно, а счастливо: плохое позади, все потихоньку восстанавливается, еще немного потерпеть и затянуть пояса – и жизнь изменится к лучшему, а главное – у всех есть общая духовная скрепа, и эта скрепа – шахматы, ставшие основой нового культурного кода.
За то, как остроумно, тщательно и многогранно прописан шахматный мир, книгу Алексея Конакова много хвалят – и мы похвалим тоже. Условная шахматная реальность, действительно, завораживает даже тех, кто в шахматы играть не умеет и не способен оценить все тонкости шахматной субкультуры, пронизывающей все сферы этой странной жизни.
Здесь учатся читать и писать на книгах по шахматной теории, вместо поэм заучивают знаменитые шахматные партии, изучают историю мира через историю игры, улицы городов названы в честь гроссмейстеров, им же установлены памятники везде, где раньше стояли памятники писателям, политикам или военачальникам, а реклама экскурсий в Санкт-Петербурге (кстати, странно, что он не переименован!) расхваливает «город мостов и каналов, город Петрова и Чигорина, Левенфиша и Ботвинника, Корчного и Спасского, Карпова и Свидлера». Да и мыслят жители альтернативной России через шахматные категории, с их помощью описывают свои жизненные проблемы, объясняются в любви, ругаются, говорят пошлости («При мыслях о тебе моя пешка превращается в ферзя») или поминают высшие силы (богиню шахмат Каиссу). Вместо «от А до Я» здесь скажут «от a до h», вместо «А работать будет Пушкин?» выскажут тот же риторический вопрос про Ботвинника, а ситуацию, в которую не врубаются, опишут выражением «не попадаю в квадрат».
Но язык – лишь форма, важнее, что шахматная культура отформатировала мышление людей: это мир логики и просчитывания комбинаций, мир, где игра по строгим правилам – главная традиционная ценность.
И, конечно, этой ценности угрожают извращения. Только это не представители ЛГБТ-сообщества или трансгендеры, а «Шахматы-960», изобретенные Робертом Фишером: играть в них и втягивать в такие игры других людей запрещено, за такое можно лишиться работы, что и произошло когда-то со знакомым главного героя, наивного аспиранта СПбГУ Кирилла, изучающего «берлинскую стену» (не ту, что разделяла Западный и Восточный Берлин, а один из видов шахматной защиты).
По законам жанра, как ни хочет Кирилл быть законопослушным гражданином и добросовестными ученым, любопытство и его затягивает все глубже и глубже в воронку запретного шахматного знания и приводит к страшным открытиям о найденной Крамником тридцать второй табии, которая может разрушить всю эту черно-белую утопию. Да и сама утопия показывает свою мрачную изнанку.
Впрочем, насколько изнанка мрачная – зависит от трактовки событий читателем, а трактовок этих допустимо несколько. Ведь формально в стране нет ни цензуры, ни спецслужб, никто не собирается преследовать и наказывать героя – по крайней мере, так ему говорят в финальной сцене. Причина его будущей трагедии – в самом знании, которое он исхитряется получить и с которым непонятно что делать.
Но, может быть, герою неоднократно врут, и на самом деле то, что кажется ему цепочкой спланированных событий, включающих и слежку, и убийство, – ему таковым не кажется? Ведь люди, которые в начале книги представлялись бескорыстными гениями, перестраивающими страну на гуманистических началах, сами признаются в куда более зловещих планах. Может, в этом мире действительно существуют «чистильщики», уничтожающие инакоиграющих людей физически?
А может быть, герой просто сошел с ума, подобно набоковскому Лужину, и ничья с мирозданием мерещится ему в бреду?
Эту литературную партию можно прочитать по-разному, и читается она увлекательно, да и непростые вопросы ставит: что, например, такое культура? Можно ли ее изменить и насколько это легко сделать усилием «сверху»? В книжной версии все просто: культура определяется государственным финансированием и целенаправленной идеологической работой: оказывается, при определенных ресурсах и усилиях литературу и запрещать не нужно: хочешь – читай классику, но никто не хочет, все разыгрывают шахматные этюды.
Пожалуй, именно здесь проявляется условность всей конструкции: мы понимаем, что в более сложном мире, у которого, выражаясь языком «Табии 32» «много разных диагоналей», от литературы так легко не отказались бы даже под угрозой запрета. Или как раз отсутствие запретов и гарантирует отсутствие интереса? Впрочем, если задуматься, появляются и другие непродуманные вопросы: почему вслед за ненужной этому миру русской литературой забыта и европейская, к которой у творцов нового культурного кода нет претензий, и что с другими сферами культуры – кино, допустим, снимать не на что, в театрах ставят «шахматные оперы», а более активные виды спорта куда делись? Кто управляет страной, какая там политическая система, есть ли выборы или какое-то их подобие? Куда делись религии – их отменили вместе с литературой и все их так же легко забыли?
А ключевой вопрос, который не разрешается в книге: почему создатели и хранители шахматной культуры, при декларируемом ими самими цинизме («нет никакой «истины», есть только удачные и неудачные ходы»), так боятся реформирования шахмат, которое, по мнению их оппонентов, могло бы спасти страну от будущего кризиса?
Впрочем, логические и психологические изъяны можно найти в самом талантливом фантастическом романе и такие находки никогда еще не портили очарование хорошей книги и не снижали ее ценность. Проблема «Табии 32» не в этом.
Ее проблема – в тех посылках, от которых отталкивался автор, конструируя свою утопию-антиутопию. Ведь эта прекрасная страна, лежащая в руинах, лежит в них не просто так: в 2022 году она проиграла коллективному Западу войну, потеряв территории и значительную часть населения, а в результате на нее были наложены жесткие санкции: столетний карантин (ни связи с внешним миром, кроме официальных новостных каналов, ни импорта, ни возможности выехать за границу), огромные репарации (то есть Европа и США выкачивают из страны все ресурсы, и для непонятливых читателей это прямо проговаривается одним из героев книги). Страна была деколонизирована (детали не раскрываются) и демитализирована, а идея отказаться от литературы в пользу шахмат была вызвана необходимостью очистить русскую культуру от скрытой в ней «имперскости», пропитавшей художественные и философские тексты. Да и сам язык рассматривался как «язык агрессии», в грамматике которого заложено стремление к экспансии – шахматы, помимо прочего, позволили перейти на книги, «почти свободные от русских слов».
Описание постигшего Россию в прошлом кризиса остроумно, словно гротескные мечты радикальных представителей современной оппозиции в эмиграции. И, пожалуй, книгу можно было бы воспринять, как рассказ о том, до чего могут довести призывы к отмене русской культуры… будь она написана кем-то из представителей той же среды, в которой ведутся разговоры о такой отмене.
Но… «Табия 32» написана автором, живущим в России, издана в России и в России же получила литературную премию. И читают ее люди, живущие в России, поэтому исходные условия «шахматной задачи» воспринимаются не как ирония над перегибами, а как продолжение того, чем пугают в речах Путина, в статьях идеологов войны и в шоу Соловьева: вот что будет с нашей страной, если мы проиграем! Ее разорят, отберут все ресурсы, изолируют, лишат великой русской культуры (разве что принудительную смену полов и гендерно-нейтральные туалеты почему-то не навяжут, а ведь должны бы).
Неудивительно, что в этом тексте нет какого-то намека на оценки той войны, которая привела к такому страшному для самой России финалу – автор себе не враг, кто в России сейчас будет публиковать хоть что-то с оценками, если они не положительные? Удивительно другое: если бы Алексей Конаков просто хотел описать светлый и забавный шахматный мир искусственно созданной новой культуры, он мог бы оттолкнуться от любой условной ситуации, а не привязываться так конкретно к болезненным современным историческим реалиям, чтобы книга не превратилась в талантливое развитие идей российской пропаганды. Мало ли почему решили изменить культурные коды? Рей Бредбери же в «451 градус по Фаренгейту» не объяснял, какой именно политический кризис в мире привел к запрету литературы.
Однако в книге исторические точки отсчета прописаны очень четко. Более того, есть и авторский голос, который временами стенает над наивным Кириллом в выражениях, напоминающих скорее прозу Юрия Полякова в 1990-х годах:
«Ах, Кирилл, пылкий юный Кирилл! В вашей голове только любовь и шахматы, вы совсем не разбираетесь в России. Порой вы пытаетесь понять, куда попали – благодаря тому, что в нищей, ограбленной, разрушенной стране умудрились получить высшее образование, – а все равно не понимаете до конца».
Следовательно, Конаков написал именно то, что хотел высказать. И если эта конструкция опирается не только на критику «российского имперского мышления», но и на российские идеологические страшилки, дело не в ироничном желании довести штампы обеих сторон конфликта до абсурда.
И здесь рецензент теряется перед вопросом: можно ли критиковать хорошо написанную книгу за неблизкую исходную позицию автора? Вроде бы это столь же неправильно, как и в обязательном порядке требовать от литературы реакции на общественно-политические проблемы, поддержки режима, воспитания в читателях патриотизма... Литература – пространство свободы, где каждый автор имеет право выстроить свой мир по своим законам и правилам.
Вот только в холодном январе 2026 года читать о нищей, ограбленной и разрушенной жестокими победителями России отчего-то неприятно – и не потому, что боишься воплощения этой фантастической картинки в реальность, а совсем по другой причине.
