У советского педагога Антона Макаренко была знаменитая «Педагогическая поэма» о сложностях перевоспитывания трудных подростков в коллективе. Вышедшую недавно в издательстве vidim books книгу Дины Кабуловой «Первый "ц". Как я была учительницей в цыганском классе» по аналогии хочется определить через другой жанр – цыганский романс, потому что история эта о трудностях обучения младшеклассников из табора.
Впрочем, в сравнительно компактной истории (каждому учебному году из трех отводится примерно по 50 страниц) переплелись несколько тем: попытки научить специфический класс хоть чему-то перемежаются объяснениями особенностей жизни и традиций конкретной цыганской общины (автор неоднократно напоминает, что цыгане разные и здесь описана лишь группа цыган-влахов). Параллельно накладывается описание образовательной системы в современной российской провинции (место действия – школа в маленьком городке Калужской области, рядом с которым расположен табор). В месте столкновения двух миров – табор и школа – появляется то почти безнадежное поле деятельности, на которое автор как в бездонную бочку льет все новые и новые силы и ресурсы.
Табор – мир, который в XXI веке живет по особым законам. Там почти ни у кого нет документов, паспортов, регистрации. Там детей отправляют попрошайничать в Москву, взрослые не умеют читать, замуж выходят рано и навсегда. Дети из табора, если все-таки добираются до школы, оказываются к ней не готовы: они не видели книг, не понимают, как открывать тетрадь, не имеют элементарных представлений об окружающем мире (например, не знают, что у деревьев есть корни). Зато могут оказаться весьма хозяйственными. Но иногда воруют. Даже у любимой учительницы.
«Никто из них не был в детском саду, не ходил на кружки. Никто не читал им книги перед сном. Что уж там, не все дети вообще видели книги, и многие не знают, с какой стороны они открываются. У большинства детей не было игрушек. Дети плохо знают цвета, совсем не знают времена года, названия месяцев и дней недели, путают геометрические формы, домашних и диких животных. Про морских и речных рыб вообще никто не слышал. Предполагается, что цыганские дети что-то знают по общей программе, и преподаватели опираются на это при подаче нового материала. На самом деле это все пустой звук, большинство из них ничего не знают.»
«Я учу их уже третий год, но они все равно воруют. Зачем? Они же точно знают, что я поделюсь с ними, если попросят. Неужели они никогда не изменятся? Я думала, что если относиться к детям хорошо, не быть предвзятой, доверять, делиться, то воровства не будет. Неужели все это бесполезно?»
А школа – это место, где все вроде бы существует для создания детям максимально комфортной учебной среды. Но на деле треть продуманного существует только на бумаге, еще одна треть сводится к заполнению бесконечной документации и созданию красивых фотографий для соцсетей, за которые похвалит руководство. Половина учителей считает нормальным публично унижать учеников-цыган и мигрантов, а впрочем, с молодыми коллегами они ведут себя не лучше. Денег ни на что не хватает, потому что финансирование крошечное: учителям платят за дополнительную работу копейки или не платят вовсе, учебники на цыганский класс закупить невозможно, автобус, который должен забирать детей из табора и отвозить назад, постоянно ломается, любая попытка получить для ребенка какую-нибудь дополнительную помощь превращается в бюрократический ад.
«Во время совещания обсуждали какие-то документы, электронный журнал и новые протоколы ведения документации. Ничего не поняла. Зато узнала, что градусники, которыми измеряют температуру всем входящим в школу детям, не работают и никогда не работали. Их закупили сразу сломанными, но все равно надо делать вид, что измеряешь температуру — иначе школу оштрафуют.»
«У нашей школы есть группа во «ВКонтакте». Там недавно выставили фотки нашего класса с Масленицы и Навруза с подписью о том, как важна дружба народов в непростые времена. В тот же самый день учителя сказали родителям заболевших ротавирусом детей, что этот ротавирус пошел от цыган из второго «В», потому что они угощали всех блинами. А еще сказали, что в следующий раз цыганам не разрешат никого угощать, раз они в антисанитарии живут. Хотя заболевшие ротавирусом в нашей школе были и до праздника.»
При этом автора чуть-чуть интригует читателя, и первую часть книги постоянно возникает вопрос, зачем героине все это нужно? Вот она добровольно устраивается учителем в цыганский класс, не имея достаточной педагогической квалификации для работы со сложными и запущенными детьми, уезжает из Москвы, снимает жуткое жилье в городе N, своими силами его ремонтирует, тратит свои и спонсорские деньги на покупки детям игр, книг и учебных пособий, в свободное время катается в табор и знакомится с семьями, умоляет отправить ребенка в школу, за свой счет возит упирающихся цыганок на такси по инстанциям, чтобы собрать какие-нибудь справки и постоянно решает нерешаемые проблемы: как научить ребенка читать и считать, если он не хочет вылезать из-под парты, не знает ни слова по-русски, дерется и плюется, хочет лежать дома и играть в приставку?
Господи, думаешь в этот момент ты, то есть читатель, откуда у автора такие бездны альтруизма? Она, правда, надеется своим малым делом изменить хоть что-то? Или просто очень добрая и жалеет детей, которые порой никому не нужны – ни семьям, где они скоро превратятся в добытчиков и помощниц по хозяйству, ни школе, для которой они обуза, снижающая показатели успеваемости?
В конце первой части секрет приоткрывается – появляется коротенькое личное объяснение поступка авторки: эта девушка просто в какой-то момент отчаянно захотела быть кому-то нужной и нашла почти идеальное место для того, чтобы закрыть свою потребность. Ведь для цыганских подопечных сколько ни делай, все равно нужно делать еще больше и больше.
Фото: Кира Балаян
К такой разновидности нон-фикшн – документальным историям о личном опыте автора в какой-то области – трудно придираться. Это не художественная литература, которую можно критиковать с точки зрения языка, сюжета, замысла, и не тексты, претендующие на обобщение, научное осмысление и создание социальных теорий. Здесь все честно и просто: человек описывает то, что было, так, как может. Однако написана книга хорошо и читается увлекательно. Даже если читатель страшно далек от темы школьного образования и проблем интеграции детей-инофонов в новую для них языковую и культурную среду, ему будет интересно следить и за педагогическими удачами и неудачами, и за сложными отношениями между учительницей, классом и коллегами, и за яркими зарисовками школьно-цыганской жизни, в которой Дина Кабулова умеет выделять яркие эпизоды – и смешные, и печальные.
Баланс удается держать и в описании персонажей: и цыгане, и школьная администрация не превращаются в картонные фигуры «плохие, хорошие, жертвы». Одни и те же люди из табора могут проявлять чудовищный инфантилизм, а потом окажутся заботливыми родителями; сегодня вернут в школу кошелек с деньгами, который утащили дети из чужой куртки, а завтра попросят учительницу помочь передать мужу в СИЗО посылку, в которой были спрятаны наркотики – и их совершенно не заботит, что, если бы не случайность, учительница могла бы сесть на несколько лет… Одни и те же школьные директора и завучи могут пойти на встречу цыганам, приняв их детей без документов, поехать в разгар эпидемии в табор, чтобы привезти детям тетради с заданиями, а потом приставать к старшеклассницам или воровать казенные деньги; сегодня вести себя с детьми грубо и по-хамски без особого повода, а завтра, узнав, что девочки украли кошелек, чтобы купить себе кроссовки, привезти им два мешка вещей из благотворительного фонда… Люди не сводятся к одной краске, они странные и сложные, и книга их не упрощает.
«Я совсем не верю, что смогу что-то поменять. Я знаю, что у нас есть всего год или четыре (смотря на сколько меня и их хватит), чтобы прожить как можно больше хороших моментов. Моментов, которые выросшие дети будут вспоминать. У нас совсем мало времени. В 16–18 лет все девочки уже выйдут замуж, погрузятся в быт, родительство и заботу о родственниках мужа. Я хочу, чтобы хотя бы у кого-то из них были детские воспоминания, к которым они смогут возвращаться и прокручивать в голове. О поездках, выступлениях, поделках и, может быть, даже об уроках. Но пока до этого как до луны. Никаких поездок и выступлений, а на уроках я только кричу и пытаюсь всех успокоить хоть на минуту. Надеюсь, про это никто из них потом не вспомнит.»
Избегает Кабулова и частой проблемы подобных текстов – излишне исповедального тона. Авторам документальной прозы часто хочется излить на читателя свои эмоции, что не идет на пользу ни языку, ни содержанию книг, но здесь чувства автора прорываются очень дозированно и лаконично, а в целом Кабулова стремится выдерживать позицию наблюдателя, фиксирующего то, что происходит вокруг и с ней самой, задающего вопросы, но не упивающегося обидами, страхами и переживаниями.
А еще она честно фиксирует собственную трансформацию. В этом есть забавный парадокс: Дина Кабулова пришла в школу в попытке поменять систему, и к концу третьего года признается, что пережитое меняет ее саму. Уже гораздо меньше жертвенности, гораздо больше готовности быть жесткой и требовательной – и это даже не означает, что автор «сломалась», просто жизнь сложнее, чем идеальная картинка. (И да, отчасти в этот момент начинаешь понимать, как из молодых и полных энтузиазма учителей получаются на выходе те самые заслуженные ветераны школьного образования, орущие на детей.)
«Если бы пару лет назад мне сказали, что я буду в таком участвовать, я бы ни за что не поверила. Разве можно говорить детям, что их заберут из семьи, доводить их до слез, унижать маму на глазах у детей? Если бы я о таком узнала раньше, я бы наверняка написала жалобу на завуча и всю школу. Как можно при детях спрашивать маму, зачем она рожала?! Это пиздец. Так нельзя говорить с людьми. Я и сейчас думаю, что это ужасно. Но я почти два года пыталась по-хорошему. Я звонила, будила, покупала будильник, просила соседскую девочку помогать мальчикам и собирать их в школу, раз уж мама не может этого делать. Я приносила зимние вещи, занималась с ними в таборе, звонила каждый день и два года слышала только: «Да-да, обязательно придут». Я сделала достаточно и больше не могу.»
Впрочем, к концу книги эмоции прорываются в текст. Хотя, казалось бы, именно к концу выясняется, что при всей кажущейся безнадежности взятого на себя дела учительница все же достигает в нем некоторых успехов: ученики с чем-то справляются, уроки получаются все лучше и лучше, театральные постановки проходят с успехом… Вот только сама автор явно выгорает и сильнее замечает провалы и неудачи, которые тоже нарастают как снежный ком. Школьный автобус лишился водителя и больше никуда не ездит, табор расселяют, а ученики, в которых вложено столько сил, дико радуются, что больше не придется ходить в ненавистную школу.
И все это на фоне разворачивающейся войны, которая из калужской провинции выглядит далеким новостным фоном, но добавляет атмосферы безумия: то коллега возмущается изучением культуры недружественных стран, то охранник вызывает полицию, обнаружив плакат со статуей Свободы (полиция оказывается адекватнее и дела не возбуждает), то требуют отчислять по 1% зарплаты на войну и собирать консервные банки для окопных свечей… В этот момент неграмотная цыганка начинает казаться более здравомыслящей, чем педагоги со стажем:
«Неожиданно Руфина стала говорить шепотом: «Я тебе по секрету скажу, ты только не говори, что это я тебе рассказала. Мне тут женщина на вокзале сказала, а потом мальчики из интернета прочитали, что это все Путин начал войну. Это он хочет воевать, это его рук дело! Никто нападать на нас и не собирался. Только никому не скажи, что это я тебе сказала». И опять стала громко рассуждать про детей, школу и быт.»
Но параллельно где-то в Москве идут протесты и суды над друзьями, закрываются НКО, уезжают знакомые, а затем уезжает и муж (с которым, кстати, автор знакомится в процессе работы в городе N). Уехать предстоит и самой Дине, так что финальные ноты педагогического романса минорные. Тут уже ассоциации не с Макаренко, а с печальным опытом «хождения в народ» двухсотлетней давности, концентрированно описанным в рассказе Николая Каронина-Петропавловского «О чем он думал» (где объект просветительских бесед молодого барина на вопрос «что есть худо» отвечает «не жрамши быть», а на вопрос «что такое хорошо» – «двадцать пять рублей»).
«Она носится по дому и кричит: "Ура-ура-ура-ура! Никакой больше школы! Заберите у меня учебники! Я выброшу рюкзак! Ура! Школы больше не будет!" Все. Вот теперь точно все. Оказывается, Таня ненавидит школу. Та самая Таня, которую я учила три года, с которой я занималась после уроков, в каникулы, летом. Я думала, что дети будут вспоминать наши занятия, праздники, игры и выступления как лучшее время в своей жизни. Я думала, что они будут пересматривать фотографии и скучать. Я думала, что делаю что-то очень важное и нужное. Все было зря. Это конец. Ни секунды больше я не потрачу на них. Все.»
Так зачем все же это было? Дина Кабулова неоднократно признает, что школе не стать для цыган социальным лифтом: эти дети не выберутся из своей среды, не доучатся даже до колледжа, не получат даже самую простую профессию – им просто никто не создаст для этого условий. Но пусть у них останутся хотя бы хорошие воспоминания о детстве, о школьных уроках, играх, постановках, поездках в музеи и зоопарк, фотографии в альбоме – хоть что-то теплое. «А что в итоге осталось и было ли это время для детей хорошим?» – вопрос в конце книги остается открытым.
Как, наверное, у любого честного педагога и воспитателя.
А еще книгу полезно прочитать, просто чтобы вспомнить, что рядом с крупными городами, праздниками, фестивалями, парадами, маршами, цифровизацией, блокировками интернета и рассуждениями про «как это население терпит такую власть» и «зачем они идут служить по контракту», есть параллельная Россия, в которой люди с трудом заканчивают начальную школу, их родители не умеют читать и писать, а сотрудник, ежедневно сопровождающий детей на школьном автобусе, официально получает 800 рублей в месяц.
Возможно, это многое объяснит, хотя Дина Кабулова писала свою книгу не для того, чтобы сразу многое объяснить.
