Аркадий Майофис был в России одним из самых успешных медиаменеджеров. Томская ТВ-2 гремела далеко за пределами региона.
Журналисты добывали немереный эксклюзив и получали профессиональные премии. Потом российская власть съела компанию, и в феврале 2015 года Майофис прилетел в Израиль насовсем. Он обидел либеральную русскоязычную общественность явным скепсисом по поводу перспектив расцвета русскоговорящей прессы в Израиле, основал успешную и очень израильскую компанию «Yoffi» – финики, меды, спреды, чаи (кстати, отличные), через которую прошли, кажется, все члены его семьи. В пандемию компания непостижимым образом доставляла вкусные подарки от Москвы до Нью-Йорка вовремя. Майофис скромно самоназвался продавцом фиников и в этом качестве спорит, советует, рекомендует, открывает новых людей и новые инициативы. На третий, кажется, год своей жизни в Израиле он вошел в список самых влиятельных русскоговорящих евреев, которые изрядно встряхнули страну – наряду с сионистом Жаботинским и поэтом Бяликом. Компанию он недавно продал и сейчас сосредоточен на внутреннем и внешнем мире.
Он глава какой-то очень гармоничной семьи. Недавно Полина, жена Аркадия, пережила тяжелую болезнь. Он был рядом. У Майофиса единственные в Израиле дети, которых не слышно, даже если они приходят в гости вместе с родителями. Не употребляя алкоголя, он умудряется быть отличным собутыльником.
Майофис дважды за последние 10 лет обкусан российской властью. В последний раз совсем недавно, когда уже не существующему медиа присвоили статус иноагента.
И каковы ощущения?
Никаких. Они присвоили нам иноагентов посмертно, как кто-то недавно сказал. Дважды они зачищали нас: в 2015 году под корень. Но еще оставался сайт, и его в 2022 году, когда война началась, заблокировали. То есть уже четыре года этого всего нет в природе. Но, тем не менее, звание агента присвоили. Ничего, кроме иронии, не вызывает.
А как зачищали в 2015 году?
Подготовка к этому шла давно, было несколько волн атак, и все они были скоординированы не в Томске, а в Москве. И началось все с возбуждения уголовных дел против, в частности, меня. Обвиняли в неуплате налогов, кажется, потом в мошенничестве в особо крупных размерах.
Я ходил на допросы с адвокатом раз в неделю.
Перед этим была история с убийством томского бизнесмена в стенах РОВД. Был такой золотоискатель в Томске, который что-то там с ментами не поделил. По всей видимости, они его взяли на допрос без повестки, увезли к себе в РОВД, там убили. Труп сбросили с какого-то этажа вниз и таким образом вывезли. Чтобы не нужно было его по коридорам РОВД тащить. Закопали.
А жена его стала бить тревогу, когда он не вернулся. И тут нам в телекомпанию приносят запись с заправки, где видно, что его менты скручивают. Он там просто заправлял машину.
То есть у нас появилась информация, что он не просто пропал, а пропал с участием полиции.
Мы опубликовали запись, и на нас ополчился местный генерал, они начали атаку, возбудили всякие разные уголовные дела.
А каждый раз, когда против нас начиналась какая-то кампания, что на протяжении 25 лет происходило регулярно, у нас на этот случай была выстроена система защиты. Когда наступало время «Ч», мы поэтапно включали все системы. Сначала, допустим, обходили местных чиновников, которые могли сыграть какую-то роль во взаимоотношениях с федеральными структурами типа Роскомнадзора или еще кого-то.
Как правило, уже на этом этапе нам удавалось отбить некоторые атаки, потому что всегда включался губернатор, он был на нашей стороне, он был из ссыльных немцев…. Мы все время смеялись, что он добился таких постов, но не утратил способности краснеть – поскольку рыжий (речь идет о Викторе Крессе, возглавлявшем Томскую область фактически с 1991 по 2012 гг. – ред.). Почему? Он понимал, что мы для Томска очень важная структура, что мы вообще не революционеры, а просто СМИ, которое что хочет, то и делает. И это соответствует структуре населения Томской области. То есть мы такие, как наши зрители. В этой же зоне были депутаты местные – все, в общем, за нас вставали, как правило, и нас отбивали. Если эта система защиты не срабатывала, тогда мы включали всяких федеральных или московских людей, в том числе знаменитостей. Ну, например, как бы кто ни относился к Познеру, но Познер нас выделял, он был президентом Академии, он очень высоко ценил Юлию Мучник, нашу ведущую, которая у него в номинации выигрывала на ТЭФИ. Он о нас всегда хорошо отзывался. И понимал, что маленьких бить нельзя. Поэтому он вставал со своего кресла и шел, условно к Эрнсту, с которым у него были свои отношения. И говорил: Костя, ну чего этих обижают? Ну, ты там скажи где-нибудь…
Я утрирую сейчас, но это примерно так и выглядело. Были у нас свои защитники и в разных структурах министерских. Ну, например, был такой Илья Сеславинский. Он когда-то в «Яблоке» был такой либеральный. Сейчас – не знаю. К нему ходили, например. И, будешь смеяться, к Швыдкому.
Он в случае с нами вполне мог позвонить куда-то. Был случай, когда я даже ходил к Симоньян, которая только возглавила Russia Today. Она еще только возникла, еще никто не понимал, во что это превратится. Симоньян еще производила впечатление вменяемого человека. И в одну из таких атак, она, например, лично разговаривала с Громовым (Алексей Громов, замглавы Администрации президента, отвечающий за цензуру в СМИ – ред.). Вот такая система защиты у нас была. И плюс, если вдруг что-то совсем серьезное, был, например, Кудрин, который каждое лето, будучи ребенком, проводил в Томске, потому что у него там жила родная тетка и он какие-то сантименты имел к этому городу. И когда он приезжал в Томск, уже будучи большим человеком, все время у нас в эфире выступал, и у нас были его контакты. И вообще, у нас контакты были самых разных людей.
И возникали ситуации, когда мы этими контактами пользовались. У нас создавался такой мини-штаб. Мы распределяли: я сразу уезжал в Москву и находился там до победного конца. Юлии Мучник, поскольку она брала интервью у Кудрина, было легче поговорить с Кудриным. Витя Мучник с тем, я с этим. Каждый свою роль исполнял.
В какой момент вы поняли, что это уже за рамками «обычного» ЧП?
При самой последней атаке мы вообще включили все, что могли, просто по всем направлениям. Более того, здесь, в Израиле уже, я узнал, что даже Чубайс нами занимался, узнал от самого Чубайса. Разные люди ходили в разные кабинеты, и Чубайс сказал, что узнал об этом, когда было уже слишком поздно. Правда, поздно стало задолго до того, как он узнал.
Если говорить о самой последней атаке на нас, то сначала у нас отключили, точнее, сломался фидер. Слово стало известно на всю область: фидер — это провод, который соединяет передатчик и антенну. Передатчик находится где-то в помещении, в стационарном месте. Антенна – наверху, на башне. Между ними вот этот фидер.
А кто к нему имеет доступ?
Это все было у федеральной структуры: радиотелевизионный передающий центр. И передатчик, и башня.
Фидер сломался. Ну, бывает такое. Обычно ремонтируют очень быстро. А здесь не ремонтируют. Мы за чистую монету все приняли. И объяснили зрителям: скоро вернемся. Но мы не возвращаемся. Поняли, что-то неладно. Попросили показать нам этот сломанный фидер. Нам его не показывают и не ремонтируют. Дальше мы говорим: давайте мы купим этот фидер. Говорят, очень дорого. Мы говорим: за свои собственные деньги купим и вам передадим. А они отказываются. И мы начинаем понимать, что здесь что-то нечисто.
А на меня еще уголовные дела. И какой-то человек дошел до Администрации президента – и прекратились в один день допросы, и отменяют все уголовные дела. Потом все равно долетали отголоски.
Ну, например: я из самолета выхожу в Томске, по трапу, где бизнес-класс выходит, А все остальные стоят у автобуса. Вообще неловкое зрелище, потому что весь автобус видит, как выходят люди из бизнес-класса, и ворчит. И там был мой знакомый в этой толпе. Рядом с ним два человека, подтянутые, похожие на представителей спецслужб, но без формы. И один другому показывает на меня и говорит: скоро у него будут большие проблемы.
Прямо книжка в мягкой обложке.
В общем, фидер ломается. Мы понимаем, что дело не в нем. Начинаем включать все процедуры, которые обычно включаем.
И параллельно у нас идет процесс, связанный с окончанием срока действия лицензии. А лицензии выдавались на пять лет. И переоформление лицензии — это была абсолютная рутина. То есть ты, скажем, за три месяца должен подать все документы, и дальше автоматически. Никаких ни конкурсов, ничего. Просто процедура. Мы были в этом смысле абсолютно ученые, понимали, что на нас пристально смотрят. Все, что касалось налогов, было высчитано, каждый сюжет у нас просматривали юристы, чтобы, не дай бог… Мы были, в общем, нацелены на то, чтобы все процедурные вопросы проходили гладко. И это же касалось лицензии. У нас не было никаких проблем, но на этот раз мы напряглись. И вдруг приходит подтверждение, что нам продлевают лицензию на следующие пять лет. И мы понимаем, что на самом деле все не так плохо, и зря мы придумали себе опять военную историю. Нас часто упрекали, что мы просто любим воевать.
А это, действительно, гроза и все. И мы выдохнули. Я помню физически этот момент. Мы все сидели в штабе нашем. И вдруг приходит факс, что продлена лицензия, номер такой-то. Всё, выдыхаем. А совсем скоро новое сообщение о том, что произошел сбой документов, и лицензия нам не продлевается на том основании, что у нас нет вещания, а вещания у нас нет потому, что сломан фидер…
Это очень изощренная бюрократическая история. На самом деле, в условиях лицензии написано, что ты должен обеспечивать непрерывное вещание в течение какого-то срока. А у нас этого срока нету, потому что у нас нет фидера. Мы поняли потом, что сначала они не хотели с этой лицензией ничего делать, просто думали, что мы экономически умрем, поскольку нет вещания. Но они недооценили, что у нас был холдинг и денежные запасы. А холдинг — это значит, у нас были еще каналы, еще радиостанции. И мы просто перераспределили все рекламные потоки среди них, хотя нам это очень тяжело давалось, и мы практически все резервы на это истратили.
А потом лицензия… И потом мы уже начали дергать за все нити. Потом вышел город. Город же выходил на митинги, это была зима, один раз в 40 градусный мороз около 6000 человек на улицы вышло. Но уже было понятно, что мы не выиграем. Мы видели, что это не томская история, что это все координируется из Москвы, и информация к нам приходила.
А можно узнать, кто из Москвы первый сказал: ребят, упс?
Ну, например, Кудрин говорил, что с таким впервые сталкивается, когда он приходит в самые высокие кабинеты, а люди глаза опускают. Если бы это можно было решить на чиновничьем уровне, то не так бы себя люди вели. Ну и практически все говорили: мы не понимаем, что происходит, но сделать уже ничего невозможно.
А скажи, пожалуйста, как проходила твоя собственная жизнь?
Это все очень быстро развивалось. У нас была стандартная реакция на проблемы, касались ли они финансовых кризисов, которых мы много пережили, или иных ситуаций, когда на нас были нападки, мы регулярно собирали всех людей, объясняли, что происходит, говорили всегда правду и – что мы собираемся предпринять. У нас некоторое время была иллюзия, что мы и в этот раз добьемся. Вот когда мы поняли, что не добьемся, а это, наверное, произошло примерно за месяц до того, как нас выключили, мы осознали, что ресурсы исчерпаны. Но никто не уволился, никто не сбежал, никто не перебежал на другую сторону. Если и были какие-то стукачи, то мы про них как не знали.
Мы уже потом узнали, когда нас закрыли. Ну я про одного-двух человек знаю, которые публично гадости говорили. А так для всех это была абсолютная травма.
А я постоянно ездил в Израиль: Полина репатриировалась еще до знакомства со мной, и жила здесь, и дети здесь родились. То есть процентов 60 времени я проводил в России, а 40 – в Израиле. И у меня был плановый выезд в Израиль, скажем, на 12 или 14 февраля. Билеты были куплены.
Это была обычная поездка. Я уезжал и возвращался. Так я жил в течение последних двух лет. А последний день эфира у нас был 8 февраля 2015 года. Нас от передатчика отключили 31 декабря. Вот ровно 31 декабря, в полночь, наш телевизор отключился. Но у нас оставалось вещание в кабеле. До 8 февраля еще месяц и восемь дней. И вот этот месяц и восемь дней мы уже понимали, что доживаем последние дни. И тогда мы с коллективом всё проговорили. Восьмого февраля в эфире мы прощались со зрителями. И в этот месяц до меня стали доходить слухи. Три человека, каждый из которых был, как мне представлялось, весьма осведомленным, до той или иной степени близости с ФСБ, передали информацию о том, что они ждут последнего дня вещания, когда мы уже не сможем огрызаться и отвечать, – чтобы меня арестовать.
Когда первый сказал, я не принял во внимание. Когда второй, задумался. Когда мне сказал об этом третий, я понял, что, наверное, имеет смысл послушаться. Я был практически уверен, что физически этого не произойдет, что они просто меня пугают и выдавливают из страны. Было более либерально по сравнению с сегодняшним днем, но уверенным быть я не мог. Поэтому тайно поменял билеты на восьмое… Как мне казалось, тайно. Понятно, что, если кто-то за тобой следит, то он в курсе. Не брал вещи никакие. Ничего не сказал водителю. И в момент, когда самолет «Москва – Тель-Авив» взлетал, я отправил эсэмэску Полине (жене), что скоро прилечу. Она в Израиле тоже не знала, что я вылетаю.
Таким образом, 8 февраля 2015 года я оказался в Израиле и больше в Россию никогда не возвращался.
Там оставался Витя Мучник, мой друг и ближайший партнер, главный редактор телекомпании ТВ-2, который никуда уезжать не собирался. Я для себя в этот месяц принял решение, что, если компанию уничтожат, то я с Россией прощаюсь навсегда и больше ничего не хочу с ней иметь дела. И совершенно иной подход был у Вити Мучника, который считал, что это…
– его страна, и почему он должен ее покидать?
Именно так, дословно. Он еще по образованию историк. Ему казалось, что настоящий историк должен изучать место изнутри.
Из глубины сибирских руд.
Я спорил с ним, доказывал, что это небезопасно, что нельзя этого делать. Но, тем не менее, он остался. У него на руках хозяйство. Камеры, компьютеры, 250 штук. И люди, у нас 300 человек работников. А надо уволить людей по процедуре, со всеми рассчитаться по закону. И он продавал оборудование, которое у нас оставалось, использовал те деньги, какие были, чтобы рассчитаться со всеми. Я не вывез ни копейки, все ушло на расчет с людьми: что-то было продано, помещения сданы в аренду. А люди… Постепенно кто-то уехал из страны, кто-то – в города побольше, кто-то остался в Томске. Большая часть из них просто сменила профессию. Профессии вообще мало осталось. Остался сайт, тот самый сайт, который у нас был, но это была малая часть всего хозяйства.
Ну так, на минуточку, сайт жил еще семь лет.
Их там гнобили и мешали зарабатывать. Вообще, что интересно, на протяжении последних лет нас все время пытались задавить экономически, в том числе разговаривая с крупными рекламодателями. Скажем, университеты всегда были крупными рекламодателями. Им есть, что рекламировать, от набора студентов до каких-то своих предприятий. А им говорили: нельзя этого делать. Они забирали у нас свои бюджеты. У нас рекламодателей было очень много, потеря одного не играла какой-то существенной роли.
А когда всем сразу сказали «не ходите туда»?
Им было тяжело, но они бились. Я по-прежнему считал, что нельзя продолжать, надо закрывать. Но это уже от меня никак не зависело, это был их собственный выбор. И они все эти годы были в регионе медиа номер один по посещаемости в регионе.
Когда началась война, они заявили о своей позиции. Их тут же хлопнули – и все. И они уехали. Витя понял, что ему уже самому небезопасно там находиться.
С тех пор, как ты приехал в Израиль, вокруг тебя уже 11 лет всё кипит: ты создал с нуля бизнес, стал репутационным opinion-maker-ом, помог массе народа. Ты очень интенсивно существуешь в небольшом пространстве. Специфика работы в маленькой стране?
Вообще, как жить в маленьком регионе, – это отдельный интересный вопрос. Был такой Эроси Кицмаришвили, детский врач по профессии, он когда-то, в 1994-м, создал в Грузии телекомпанию «Рустави-2», в небольшом городке рядом с Тбилиси, и сделал ее общенациональной телекомпанией, которая сыграла одну из решающих ролей в том, чтобы Шеварднадзе ушел.
У Эроси трагическая судьба. Он сначала был ближайшим соратником Саакашвили, потом стал представителем Грузии в ООН, когда Саакашвили победил, а потом они рассорились, у него отобрали телекомпанию, и он покончил жизнь самоубийством. Но задолго до того мы собирались на каких-то тусовках телевизионных, и он жаловался, как сложно в Грузии жить на рекламу, потому что все друзья: ты, дорогой, с меня денег хочешь за это взять? То есть полное отсутствие рекламного рынка и неумение строить все на коммерческих условиях. И такая семейственность в маленькой стране, казалось, не даст им возможности стать состоявшейся коммерческой структурой. Но, тем не менее, это произошло. Когда какие-то правила вводишь в обиход, то люди к ним привыкают, что бесплатно – нет. Это бизнес. Я могу тебе сделать подарок, но нужны какие-то основания для этого.
Собственно говоря, в коммерческом смысле у нас получилось и на маленьком рынке.
Если говорить о Томске, мы легче больших рынков переживали экономический кризис. И я объясню, почему. Если ты живешь в условном Екатеринбурге, то у тебя очень много московской рекламы. Последние десятилетия Москва очень активно размещала через «Видео-Интернешнл» и другие федеральные агентства московскую рекламу: не через центральные каналы, а через региональные, особенно в тех городах, которые были в панели «Гэллапа». И в этих городах зависимость от московских денег была огромная. Могли 40% бюджета составлять московские деньги.
И, когда случались кризисы, в первую очередь уходили эти деньги, и им тяжело было терять такой большой кусок. Томск в панели «Гэллапа» не был. До Томска московские деньги не доходили, и мы все время ориентировались на себя. У нас был принцип: не десять жирных рекламодателей, а тысяча обычных. Именно это создавало интересный баланс в коммерческом смысле. Потому что при любом кризисе парикмахерские продолжают существовать, маленькие кафешки продолжают существовать. И мы чувствовали себя очень хорошо. И двухтысячные годы – время перевооружения технического, время появления новых каналов и радиостанций. В общем, в этом смысле было все хорошо.
Представь, полумиллионный город, где куча крупных предприятий, которые собирают разных людей на Новый год и на дни рождения. Ну, например, начальник УВД, генерал, с которым война началась из-за убийства. Это был человек, с которым у меня были прекрасные человеческие отношения. Там у них был Клуб генералов, в который меня иногда приглашали на дни рождения. Мы выпивали с ним, и тут такая подлость с моей стороны. Он воспринимал это как подлость, как предательство. Или у меня были очень хорошие отношения с начальником «Томсктелекома», я уважал его, это была мощнейшая фигура и в производственном, и в управленческом смысле. Параллельно своей деятельности он открыл компанию сотовой связи, а потом решил ее продать. И цена сделки была 48 миллионов долларов. Для Томской области в те времена гигантская сумма, просто фантастическая. И тут на черном рынке Томска появляются диски с телефонами всех абонентов сотовой связи. Как у них произошла эта утечка, понятия не имею. И, разумеется, наши делают сюжет про это.
А я с ним и пил, и дни рождения отмечал, и у нас были потрясающие человеческие отношения. Я понимал, что потеряю человека, и я потерял человека. Он мне в первый же день позвонил и сказал: я думал, ты человек, а ты скотина.
Если бы мы были не друзьями, то сказал бы: ну понятно, что в этой жидовской компании с ними договариваться ни о чем невозможно. Он и нашим и вашим. А я в этой ситуации жил все годы. Я выбор сделал давно, что профессиональная деятельность первична. Если возникал какой-то конфликт, то я уезжал из города, я оставлял этих людей с совершенно несговорчивым Витей Мучником. У нас были распределены обязанности. Я отвечал за жизнедеятельность всей телекомпании, в том числе, коммерческую составляющую. Мне нужно было сохранять человеческие отношения с большим количеством людей. А Витя был злой.
Мы никогда не снимали сюжетов ни по какой просьбе.
Хотя нет, сделали это один раз, и этот один раз был очень типичный и очень смешной.
У нас в Томске была встреча Путина с Меркель. Они разговаривали, в том числе, о взаимоотношениях Газпрома и Ruhrgas. Ruhrgas – один из акционеров Газпрома. Это все мегасделки и суперсекретная информация. Когда встреча началась, позвали журналистов, они там что-то поснимали, а потом все уехали. А наш оператор то ли заснул, я сейчас уже не помню, то ли еще что. Короче, про него забыли с его включенной камерой. И весь разговор, который там был совершенно за закрытыми дверями, всё записалось. Потом он приезжает к Вите Мучнику и говорит: Витя, я не понял, что я записал, но, по-моему, это бомба. Витя глянул, одним глазком, еще не понимая, что это. И в этот момент мне звонит губернатор и спрашивает: ты видел, что там? – Нет. Он говорит: я тебя прошу, во-первых, не смотри. Во-вторых, срочно привези мне исходник. Я к Вите. А Витя говорит: мне кажется, имеет смысл отдать, потому что мы можем стать частью игры, которая к нам не имеет никакого отношения. Это Витя, который никогда ничего подобного не говорил.
Мы на улице встречались, губернатор сам на машине приехал. Две машины, моя и его. Мы вышли, я ему передал этот диск, он сказал: большое спасибо, до свидания. Но это, может быть, был единственный случай, когда мы не показали сюжет, который сняли.
На самом деле, можно очень хорошо пользоваться такой ситуацией, брать деньги, чтобы сюжет показать, или не показать. Создать кому-то хороший или плохой имидж, делая это за деньги. Но мы когда-то решили, что не занимаемся этим. И радовались, что у нас именно такая репутация.
У нас был устав редакции, который мы сами разработали, и там было черным по белому написано, что ни один из журналистов не имеет права быть членом никакого штаба. Если же он становится, то на момент предвыборной кампании берет отпуск. Мы это сделали, исходя из своего собственного опыта, потому что, конечно же, политические силы хотели иметь среди своих журналиста или ведущего. А наши были очень популярны.
А ты, между прочим, и сам голосовал, и Юля Мучник голосовала, и Витя Мучник голосовал. И, наверное, те, за кого вы голосовали, знали, за кого вы голосуете, правда?
Понятно, что у нас была репутация таких либералов. Но внешне мы были равноудалены. Мы зарабатывали деньги на выборах, но делали это строго по правилам. Как бы они ни пытались нас в чем-то упрекнуть, когда изучали вопрос. С этой стороны у них ничего не получалось.
Можно ли сегодня создать условно некий объединяющий, а не разделяющий репутационный информационный портал? Ведь куча русскоязычного народа уехало.
Если ты имеешь в виду создание какого-то общего медиа, рассчитанного на все русскоязычное пространство вне России, то я с самого начала очень скептически относился к этой затее. После 2022 года, когда уехал этот миллион, у меня появились сомнения, что, может быть, ситуация поменялась, и из-за этого миллиона возникнут предпосылки для создания такого медиа. Но опыт показал, что ничего не изменилось.
И причин две. Первая причина: степень единства этого сообщества разбросанных по разным странам – очень низкая. Опять же, появилось ощущение, что мы связаны: просто большее, чем раньше, количество людей, которым интересно то, что происходит, например, в оппозиционной тусовке, которые по-прежнему интересуются и ходят на выборы, но их недостаточно для того, чтобы это сообщество превратилось в некую единицу, представляющую коммерческий интерес. Оно никому с точки зрения денег не интересно. Нет никакой рекламной ценности в этом сообществе. А во-вторых, не появился и рынок тоже.
А когда мы говорим о сообществе, то оно тоже очень разрозненно, как было, так и осталось. Людям, которые борются с бюрократической машиной в Берлине или которых лишают виз в Литве, не очень интересно, что происходит в израильском сообществе, у них нет этих проблем. Им не в первую очередь интересно, и кого высылают из Америки, между прочим.
Такой формальный интерес – он присутствует. Но все настолько озабочены своим собственным выживанием, что вряд ли….
Что лозунг «Путин Хуйло» уже не объединяет…
Не объединяет. А чем дальше это будет происходить, тем меньше вообще это будет иметь смысл. Мы это обнаружили на примере Сибири, кстати говоря. Было же представление, что Сибирь — это какая-то отдельная единица, в которой живут отдельные люди с отдельными интересами. И было несколько попыток создания, например, сибирских новостей или вообще даже сибирских телекомпаний. И было видно, что цены на мясо в Иркутске томичей, может быть, и интересуют, но не сильно, как и наоборот. В общем, нету этого общего пространства.
Информационный рынок насыщен. Он перенасыщен, потому за последние три года – посмотри на рынок Telegram только в Израиле.
Этих каналов безумное количество. У кого десять тысяч, у кого двадцать или тридцать подписчиков, у кого вообще тысяча или сто. Но каналов так много, и они существуют только потому, что их создателям хочется самовыразиться. Но это не то, с чего люди живут. Сделать из этого профессиональные медиа в Израиле получилось только у Ауслендера, пожалуй.
Чем сердце успокоится?
Тебе вдолгую?
Ну, хоть на 2026…
Я боюсь, что нам всем действительно станет только хуже. И мой лозунг «раньше думай о себе, а потом о Родине» сейчас становится еще более актуален. Я после 2015 года понял, что надо сосредоточиться на семье, на собственном выживании, и всем приехавшим эмигрантам говорил: в первую очередь думайте о себе. Если с точки зрения твоей личной стратегии выживания надо интегрироваться в ту страну, в которой ты оказался, брось все остальное и интегрируйся. Это, к сожалению, относится ко всем. Вернуться людям будет некуда, безусловно.
И я тоже не собираюсь. А у кого иллюзии были, в 2026 году они развеются окончательно.
