Никита Смагин: иранцы воспринимают Россию как главную угрозу

За событиями в Иране сегодня следит весь мир. «Сота» поговорила о них с известным востоковедом-иранистом, автором книги «Всем Иран» Никитой Смагин

Наш собеседник жил и работал собкором ТАССа в этой стране с 2019 по 2022 год. Смагин освещал там многие знаковые события, в том числе похороны убитого в 2020-м генерала Касема Сулеймани. Сейчас Никита, находясь в Азербайджане, узнает о происходящем в Иране не только изучая сводки местных государственных агентств и оппозиционных каналов, но и от собственных источников.

«Возможная гражданская война в Иране может обернуться локальной катастрофой для соседних стран»

– Чем, по-вашему, вызван такой интерес россиян к событиям в Иране?

– Следят за ними россияне не только остающиеся в России, но и живущие по всему миру, особенно в Израиле. Их это затрагивает напрямую. Во-первых, Иран стал одним из ключевых партнеров России, во-вторых, поучаствовал в полномасштабной войне России в Украине, и, в-третьих, многие проводят параллель между судьбой России и судьбой Ирана. Они делают это не всегда верно, но важно не это, а то, что многие действительно видят развитие событий в Иране как возможный некоторый сценарий для России.

– А как иранцы относятся сегодня к Израилю, Америке и России?

– Если мы берем представителя среднего класса, городского, с которым я за три года жизни в Иране общался больше всего, то, по моим наблюдениям, к Израилю они относятся, как правило, равнодушно. Он иранцев вообще не интересует, так как они привыкли, что Израилем их отвлекают от собственных проблем.

К Штатам жители Ирана в последнее время относятся хорошо. По крайней мере, они точно мечтали туда переехать и там жить. Они верят, что это какая-то радужная страна, где жизнь прекрасна. Такое вот «изолированное» представление о США. И опять же, поскольку протестные настроения растут, на отрицании официальной повестки Ирана рождается все более позитивное отношение к США – разумеется, среди критично настроенных иранцев. Таких, я думаю, сегодня больше, чем когда-либо ни было.

И, наконец, отношение у иранцев к российскому государству исторически плохое. Россия с Ираном воевала в прошлых столетиях, побеждала и отторгала заметную часть территорию. Было и еще несколько эпизодов с российской стороны, которые иранцы воспринимают как явное пренебрежение к их суверенитету – вроде участия казачьей дивизии в иранских событиях революционных в начале XX века, а также оккупация Ирана со стороны Британии и Советского Союза в 1941 году. Для иранцев это серьезные исторические травмы. Поэтому они исторически воспринимают Россию как главную или одну из главных угроз для себя, как империалистическую державу, которая хочет захватить территорию, завладеть ресурсами. Это их традиционный взгляд на Россию.

Однако это не отражается на их отношении к обычным россиянам, потому что иранцы в принципе ко всем иностранцам, которые приезжают в Иран, относятся хорошо, просто потому что это иностранцы. У них принято разделять страну и людей, но к России отношение в целом негативное и в последнее время оно стало ухудшаться, потому что Россия выстраивает «особые» отношения с властями Ирана, а население, наоборот, к ним все хуже относится.

– Поскольку иранцы – хоть и мусульмане, но не арабы, то с другими мусульманскими странами вроде Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратов, Катара, отношения тоже ввиду этого были сложными. Примут ли эти государства участие в нынешнем иранском протесте и какое?

– Да, иранцы не любят арабов, а арабы недолюбливают иранцев. Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар и прочие влиятельные, обеспеченные страны иранских протестующих не поддерживают и оружие поставлять им не станут. Но главная причина их неучастия в иранском партизанском движении заключается не в сложных взаимоотношениях, а в том, что они все очень сильно боятся гражданской войны. Особенно те, кто граничат с Ираном, – так что это касается и Армении, и Азербайджана, и Турции. Возможная гражданская война в Иране была бы для них очень серьезным вызовом. В этом случае возможен гигантский наплыв беженцев (по данным независимых проектов, на 1 января 2026 года, население Ирана составляет примерно 90 млн человек – ред.).

– Есть ли у Ирана ядерное оружие?

– Ядерного оружия у Ирана нет, но у него есть ядерный материал – обогащенный уран. Куда он денется, если ситуация станет более нестабильной? Так что это все, конечно, беспокоит эти страны. С одной стороны, все они заинтересованы в ослаблении Исрана, но, с другой, они переживают, что в случае падения режима сценарий может быть тревожным и для них.

Тем не менее, на сегодняшний день отношения у Ирана с Арменией хорошие, рабочие. Иран поддерживал Армению в ситуации с блокадой Нагорного Карабаха. У Азербайджана и Ирана более сложные отношения, которые содержат очень серьезное недоверие друг к другу. Обе страны воспринимают соседа как угрозу. Иран переживал, что после развала Советского Союза появляется национальное государство Азербайджан, которое может поднять протестные настроения в Иране, потому что в Иране азербайджанцев живет больше, чем в самом Азербайджане. (По разным данным, в Иране проживают от 10-15 млн до 25-30 млн азербайджанцев, тогда как в Азербайджане – всего немногим более 10 млн человек, больше 90% которых составляют азербайджанцы – ред.). А в Азербайджане же переживали по поводу того, что Иран – это шиитское государство, причем использующее религию как инструмент. И в Азербайджане большинство мусульман – шииты. Тем не менее сейчас Азербайджан и Иран находится в ситуации такого «холодного мира», я бы сказал. То есть они вполне себе пытаются выстраивать конструктивные отношения, очень аккуратное сотрудничество, хоть и все так же откровенно не любят друг друга.

Сегодня и Азербайджан, и Армения, несмотря на всю разницу и между ними, и по отношению к Ирану, одинаково опасаются потенциальной гражданской войны в Иране. Потому что даже всего полмиллиона беженцев из Ирана в масштабе Армении или Азербайджана обернутся катастрофой. 

– Реальных союзников, которые могут помочь Тегерану, у него по сути нет?

– В целом, да, но Россия последовательно последние несколько лет пытается с Ираном взаимодействовать и готова в случае необходимости поставлять оружие. Так что потенциально она может помочь авторитарному режиму именно оружием, если ситуация достигнет того момента, когда появится повстанческое движение или начнется гражданская война. Но если мы говорим про подавление протестующих сейчас, то Ирану особо в этом помощь-то и не нужна: достаточно огнестрельного оружия и слезоточивого газа. Что касается поддержки протестующих, то здесь у них есть Израиль, который может поддержать повстанческое движение, если оно появится.

Россия поначалу аккуратно реагировала на происходящее, понимая, что, активной риторикой можно вызвать негативные эмоции со стороны населения Ирана к России. Это все небезосновательные опасения: после начала вооруженного вторжения России в Украину, на российском посольстве в Тегеране иранцы оставляли всякие протестные и оскорбительные надписи.

Плюс нужно понимать, что российское руководство уже видело ситуацию в Сирии, где в какой-то момент режим просто пал, и тогда Россия не поддержала его. Когда он зашатался, она просто отошла в сторону. Так что, думаю, в случае с Тегераном такую опцию в Москве вполне рассматривали.

Однако в последние дни Москва наоборот начала решительно поддерживать Иран в своих заявлениях. Видимо, в Кремле уже не сомневаются, что политический строй в Иране устоит.

«Сегодняшний протест в Иране – наиболее ожесточенный»

– Кто такие базари, торговцы на рынках, которые сыграли такую важную роль в сегодняшней политической жизни в Иране? Почему важно, что на этот раз протесты начались именно с них?

– В Иране это важно в составляющей экономики, потому что базар все еще играет важную роль в финансовой жизни, в значительной степени формирует розничные цены на продукты и товары. Особенно это важно, когда мы говорим про Тегеранский базар – это самый большой базар в Иране. Поэтому, когда именно торговцы базара приняли участие в происходящем, это было показательно: это определяющая часть иранской экономики. Многие вспомнили историю Исламской революции 1979 года, когда именно поддержка протеста базаром стала стартом его разрастания. Именно вследствие этого власть шаха и пала. Поэтому то, что нынешний протест стартовал именно с базарных торговцев, многие восприняли символично, даже как один из ключевых символов происходящего.

– Чем сегодняшние протесты отличаются от тех, что Иран уже испытывал в конце 2010-х и начале 2020-х годов?

– Сегодняшний протест в Иране – наиболее ожесточенный. Намного больше жертв среди сотрудников правоохранительных органов. То есть население вступает в прямые столкновения с преступными властями. Оно не стесняется нападать на полицейских, поджигать их служебные автомобили, даже поджигать полицейские участки и так далее. Местами случаются крайне ожесточенные бои. И у этого протеста впервые есть лидер (65-летний Реза Пехлеви – проживающий в США наследный принц Ирана, сын последнего шаха Мохаммеда Резы Пехлеви, свергнутого Исламской революцией 1979 года – ред.), хоть лидер он и в чем-то символический, так как физически находится в Калифорнии. Но, тем не менее, он впервые воспринимается как консенсусная фигура и его впервые действительно слушают. Он призывал людей выходить на улицу на прошлой неделе – и они действительно вышли. Причем вышло огромное количество. Это впервые так, потому что и протест 2019 года, и протест 2022 года в Иране были характерны тем, что в них не было никакого лидерства вовсе, они были несистемными.

– Интересно получается: часть иранцев снова хочет радикальных перемен, и символом этих перемен, тем, кому сами протестующие готовы отдать власть, становится наследник ранее свергнутого режима… Это, наверное, все равно, что в России правителем после Путина видели бы одного из живущих за границей потомков Романовых, а не кого-то из современных оппозиционеров.

– После Октябрьской революции прошло уже 108 лет, а со свержения иранского шаха – всего 47 лет. Больше столетия и меньше полувека – разница существенная, она сказывается на восприятии монархических наследников. В отличие от нашей страны в Иране еще живы многие, кто жил при этой монархии и очень хорошо ее помнят. И потом, Реза Пехлеви – не просто какой-то потомок, а прямой наследник, сын свергнутого шаха (сам 35-й и последний шахиншах Ирана после свержения скончался в изгнании в Египте в 1980 году – ред.). Главное, что этот лидер появился в ситуации кризиса лидерства. А насчет современных иранских оппозиционеров… Как только они внутри Ирана появлялись и проявляли себя, их либо убивали, либо сажали в тюрьму, либо вынуждали эмигрировать. Там, как и в России, живыми и на свободе оставались лишь какие-то активисты, которые всерьез народом не воспринимались. Вот на Резу Пехлеви и стали возлагать реальные надежды – на фоне этой затянувшейся безнадеги. Это не тот человек, который возглавляет это сопротивление и строит план, как протестующим идти и куда. Но другой фигуры, ставшей бы символом надежды на перемены, у иранцев сегодня нет. И с этой своей ролью он пока что неплохо справляется.

– А ведь не все иранцы хотят этих перемен. Каково, по вашим подсчетам, примерное процентное соотношение тех, кто за свержение режима, и тех, кто за то, чтобы аятолла Хаменеи в свои 86 лет продолжал править страной?

– Процентное соотношение достаточно сложно посчитать. (Задумывается.) Главное, что лоялистов не так уж мало, а скольких их… Наверное, процентов 20.

– Но это не так уж и много.

– Такая оценка связана с тем, что большое количество людей в Иране напрямую завязаны на власть. Причем не просто на какие-то бюрократические структуры, а именно на силовиков. Примерно 400 тысяч иранцев – это Корпус стражей исламской революции (он же КСИР – элитные части ВС Ирана – ред.), еще столько же составляют армию страны. Примерно два-три миллиона человек входят в военизированное ополчение «Басидж» (с перс. «мобилизация», иранское полувоенное ополчение, одна из пяти так называемых «сил» в КСИР – ред.). Наконец, на КСИР завязано примерно 20% от экономики страны, а это большие компании, холдинги, фонды.

– Если все же режим шаха свергнут, не опасно ли будет Резе Пехлеви возвращаться из США в Иран?

– Если режим, что пока что видится маловероятным, падет, то ему для безопасного возвращения будут созданы все условия.

– А пока Реза Пехлеви остается в Америке, почему с ним никак не встретится Трамп, который прежде призвал иранцев захватывать госучреждения на фоне сообщений о тысячах погибших протестующих? Но с лидером иранской оппозиции пока встретился лишь его спецпосланник Стив Уиткофф.

– Позиция Трампа по Ирану постоянно меняется. По поводу встречи с наследным принцем последний раз он говорил, что пока не время встречаться. В этом я с ним соглашусь – смысла в этом пока что, и правда, нет. И сам Пехлеви всячески призывает Трампа вмешаться в ситуацию, но пока мы больше чем за полгода так и не увидели удара США по Ирану, однако в 2026 году его нанесение, и не только по ядерным объектам страны, вполне возможно.

– А возможно ли повторение такого сценария, как в Венесуэле, когда США просто выкрадут иранского аятоллу?

– Обсуждал повторение венесуэльского сценария с военными экспертами разных стран, они все сходятся во мнении, что это почти невозможно. И дело не столько в географических особенностях, а в том, что резиденцию иранского аятоллы охраняют гораздо мощнее. В Иране в отличие от Венесуэлы действует вполне себе компетентная сила безопасности и там куда более серьезная армейская составляющая. Да и сопротивление в случае такой безумной попытки иранские войска окажут куда серьезнее. И еще: аятолла Али Хаменеи в настоящее время находится в бункере, и мы, сторонние наблюдатели, точно не понимаем, где этот бункер. Так что и в этом смысле до него добраться не так просто.

– В эти дни по соцсетям широко разошлись не только фото и видео вооруженных столкновений, но и кадры еще одной стороны иранского протеста. Иранские женщины запустили флешмоб, прикуривая сигареты от подожженных портретов своего верховного лидера Али Хаменеи. Как они, будучи мусульманками, на это решились?

 – В иранском обществе произошел очень серьезный сдвиг. Из-за того, что властям так и не удалось создать эффективную экономическую модель, случился серьезнейший кризис легитимности. Большая часть населения во всем винит иранскую власть, а раз во всем виновата Исламская Республика Иран в лице ее властей, значит, и к исламу есть вопросы. Эти люди уже не воспринимает религию как нечто однозначно хорошее, тем более святое. В Иране выросло уже не одно поколение, которое и вовсе отрицает религию, замечая, что она насаждается извне. Что еще более опасно для властей, в стране есть уже очень большая прослойка не просто неверующих, а ненавидящих религию – ровно потому, что она у них олицетворяется с действующим режимом.

«Обвал валюты стал перманентным состоянием экономики Ирана»

– Если протест подавят, что будет с протестующими? Всех казнят?

– Всех казнить не удастся. Протестующих – сотни тысяч. Но да, казней может быть больше, чем обычно. Однако главная угроза для иранцев, выходящих на протесты, заключается не в казнях, а в том, что в ходе подавления восстаний силовики просто убивают их на улицах, стреляя без предупреждения и сразу на поражение. Думаю, тут будет куда больше жертв, именно таких «прямых», от уличной стрельбы.

– И все же насчет смертной казни. Действительно ли после заявления Трампа, сделанного накануне, в Иране не будут казнить протестующих?

– Возможно, что смертные казни отложат, однако очень сомневаюсь, что их не будет вовсе. При этом я не совсем понимаю, зачем так концентрироваться на казнях в ситуации, когда на улицах иранских городов власти убивают тысячи человек. Количество погибших и безо всяких показательных расправ зашкаливает.

– Данные о числе погибших во время уличных столкновений очень разнятся. Сколько протестующих иранцев погибли, по вашим сведениям?

– Точных данных нет и не может быть до окончания протеста ни у кого, но прикинуть число погибших среди населения можно по официально объявленной цифре среди погибших полицейских и других и правоохранителей. А это на сегодня минимум 114 человек. Такие сведения дает частное информационное агентство «Тасним», близкое к Корпусу стражей исламской революции. Если так много погибло силовиков, значит, погибших среди протестующих может быть в десятки раз больше. Но их истинное количество мы узнаем, видимо, не скоро, как и поймем масштабы происходящего. Очевидно уже сейчас, все эти цифры будут впечатляющими.

– Не только США грозятся ударить по Ирану, но Иран на неделе пригрозил сделать это в ответ по США. Насколько серьезна эта угроза?

– Это вполне серьезная угроза. Аналогичной взаимно периодически обмениваются Иран и Израиль. Другой дело, что, как мы наблюдали во время 12-дневной войны между Ираном и Израилем (в июне 2025 года – ред.), тот же Израиль может отразить большинство угроз Ирана, но далеко не все. И когда у нас произошел массивный удар Ирана по Израилю в ответ на израильские атаки по иранцам, то в Израиле были и раненые, и погибшие. Многим пришлось сидеть в бомбоубежищах долгое время, но, тем не менее, было не так много погибших, как на это надеялся Иран. Больше 95% ударов ракет были перехвачены, сбиты. Система обороны Израиля явно позволяет рассчитывать на то, что удар по ним будет не такой существенный.

Американские военные базы защищать сложнее – они разбросаны по разным частям региона. Думаю, что это для них реальная опасность, но в то же время не стоит ее переоценивать. Возможности у Ирана для того, чтобы ответить, есть. Но они совсем не такие, как возможности США для удара по Ирану. 

А задача Израиля в этом смысле – завершить начатое в ходе 12-дневной войны. Тогда Израиль вместе с США пытался уничтожить иранскую ядерную и ракетную программы. Уничтожено не было полностью, ни то, ни другое. Но пока непонятно все-таки, насколько категорично настроен Израиль в этом плане. Там своя парадигма, у них этот год – предвыборный.

– Нынешние протесты начались не только вследствие различных нараставших проблем, но основным толчком к ним стала рухнувшая в конце декабря прошлого года местная валюта.

– Это обрушение началось еще в мае 2018 года, когда Трамп вышел из ядерной сделки с Ираном и вернул санкции против него. С этого момента иранский риал ушел в крутое пике и падает постоянно. За восемь лет он по отношению к американскому доллару обесценился в тридцать раз. Если в мае 2018-го за один доллар США давали 47 тысяч иранских риалов, то в конце декабря 2025-го – уже 1,4 миллиона. Обвал валюты просто стал перманентным состоянием экономики Ирана. Это связано и с американскими санкциями, и с дефицитом бюджета, потому что государственные расходы просто-напросто не покрываются доходами. Всякий раз, чтобы закрывать дефицит бюджета, в Иране включают печатный станок, а это разгоняет инфляцию. Инфляция, в свою очередь, разгоняет и стоимость за доллар. Так что тут понятный механизм.

В этом смысле даже сам произошедший очередной скачок – когда 28 декабря 2025 года доллар по отношению к риалу скакнул сразу на 20% – не видится значимым. Подобных скачков в Иране за ушедший год происходило как минимум несколько. Скорее, перед наступлением Нового года (который иранцы, впрочем, не празднуют) сказался накопившийся эффект от всего этого. Они в принципе уже по меньшей мере последние восемь лет смотрят на экономику как на то, что приносит им только несчастье, и никакого выхода из этого нет.

Вся эта ситуация показывает нам, что эта система боится этих протестов. Она понимает степень экономической деградации, и для нее не является тайной, что население недовольно и плохо живет. Другое вопрос, что это не означает, что иранский правитель готов уйти или отказаться от своих идей.

– Этот протест, чем бы он ни завершился, может привести к реформам?

– Любой крупный протест приводит к изменениям. Но реформ всегда недостаточно в глазах протестующих. Например, после протеста 2022 года, не сразу, но через некоторое время, Иран фактически отменил норму ношения хиджаба. А ведь четыре года назад тот протест и начался после сообщений о гибели 22-летней Махсы Амини, которая была предположительно избита до смерти сотрудниками «полиции нравов» после задержания за нарушение норм хиджаба. Протесты, на которые тогда вышли иранцы, во многом были в том числе и против исламского дресс-кода. В итоге спустя два года обязательное ношение хиджаба по факту отменили. То есть формально закон насчет него сохранился, но фактически никому до него нет дела. Женщин, которые выходят в Иране на улицу без хиджаба, полиция больше не только не задерживает, но даже замечания не делает.

Но, как видите, для иранцев это оказалось недостаточно. Главные проблемы, которая у них сейчас есть, – экономические. С ним ничего не произошло, и власть вряд ли что-то может с ними сделать. Так что в этом смысле сегодняшний запрос протеста – это чтобы сама Исламская Республика ушла. И разумеется, Хаменеи и другие власти не готовы на это. Хотя на какие-то реформы, судя по всему, согласны. 

– А при худшем для него сценарии к бегству в Москву или в Ростов-на-Дону аятолла готов? Или, как Николас Мадуро, не станет пользоваться такой возможностью?

– Для него это вполне возможный вариант. Другой вопрос, чтобы это произошло, для начала власть в Иране должна зашататься по-настоящему.

– Никита, и напоследок: что после объявления вас «иноагентом» стало с продажами вашей книги «Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями», которую в ушедшем году номинировали на премию «Просветитель» (напомним рецензию «Соты» на нее)?

– Российское издательство Individuum презентовало книгу «Всем Иран» в ноябре 2024 года, Минюст РФ признал меня «иноагентом» в апреле 2025-го, а уже с сентября того же года «иноагентская» литература попала под новые запреты. Таким образом, моя книга продавалась всего 9 месяцев. За это время читатели купили почти 10 тысяч экземпляров, что по меркам этого жанра – бестселлер. В конце прошлого года я задумался о переиздании «Всем Иран» за границей, поступило несколько предложений. В итоге на этой неделе решилось, что книгу переиздаст «Медуза». Благодарю «Индивидуум» за то, что пошли нам навстречу в этом. И спасибо «Соте» за вашу такую теплую и любопытную рецензию. Выпустим дополненную и обновленную версию книги «Всем Иран». Напишу и другое предисловие, а также актуализирую содержание в соответствии с событиями последних месяцев.