«Я понял, что любое неосторожное движение — и я опять в тюрьме»

Бизнесмен, отец пятерых дочек и бывший активист «Открытой России» Дмитрий Скурихин получил широкую известность из-за своего магазина, работавшего в Ленинградской области. В августе 2022 года Скурихин повесил на нем баннер с надписью «Русское общество, очнись. Останови безумную, лживую, братоубийственную войну». Второй баннер с надписью «Идите вы к черту с вашей могилизацией» он вывесил уже в сентябре. Этот баннер и стал поводом для уголовного дела. Суд, однако, не стал его арестовывать, но, когда в первую годовщину войны Скурихин вышел с плакатом «Прости, Украина», его отправили в СИЗО. В итоге предпринимателю назначили полтора года колонии — он вышел на свободу в 2024 году.

В ноябре 2026 года Скурихин вместе с семьей эмигрировал во Францию, опасаясь дальнейшего преследования со стороны российских властей. Журналистка Екатерина Барабаш, пережившая схожий с Дмитрием опыт — преследование за антивоенную позицию, уголовное дело и эмиграцию — поговорила с экс-политзаключенным о его опыте активистской деятельности, пути к эмиграции и дальнейших планах.

Дмитрий Скурихин с женой
Денис Галицын / SOTA
Дмитрий Скурихин с женой
Денис Галицын / SOTA

— Дима, ну поздравляю вас, во-первых, с освобождением из репрессивной страны, со вступлением на святую французскую землю. Вижу, что она вас приняла. Дай Бог, чтобы все было хорошо. Вы выехали, причем легально. Как это было? Как вы решились?

— После выхода из тюрьмы я понял, что неплохо бы иметь несколько возможностей развития нашей семьи. То есть я мог и остаться, и хотел остаться. Но я знал, что если прижмет, то лучше не с бухты-барахты куда-то бежать. Лучше сделать это так, чтобы было удобно для всех членов моей семьи. Я один-то, может быть, и просто бы сбежал, прямо как вы. А такого «кайфа» для моей любимой жены или для дочек я совершенно не хотел. Поэтому мы подумали, что неплохо бы иметь вот такую возможность. Собрали документы для того, чтобы попробовать переехать в Германию, потому что Таня, жена, знает немецкий. Подали все документы в немецкий МИД. Буквально через пару недель после того, как мы подали документы, пришла информация, что немцы прекратили прием россиян. Ну что ж, нормально. В апреле мы подали документы во французский МИД. В мае мы получили визу D. И после того, как мы сделали все, что мы намечали сделать в России, — это связано со здоровьем дочек, просто с подготовкой семьи с большущим хозяйством, — мы все закончили и уехали.

— Я думаю, что, останься вы в России, вас в покое бы, наверное, не оставили все равно.

— Ну конечно.

— Поэтому, когда я думала, советовалась с людьми, которые помогали мне выехать, выползти, выкарабкаться из России, которые делали мою эвакуацию, как это называют, я говорю: «Ну хорошо, а может, мне дадут условный?» Мне не хотелось уезжать. Мне сказали: «Тебе могут дать условное, могут, но на этом все не закончится. Через какое-то время начнется так называемая карусель, тебе пришьют что-то новое, и это плохо кончится. Так что давай». Как отнеслись ваши девочки, ваши пять дочек? 

— Они всегда на моей стороне. Поэтому они все отнеслись к этому позитивно, с оптимизмом. И прямо можно сказать, что они были толкающим звеном во всей этой перипетии. Тормозящим был в основном я. Я просто знал, с какими громадными трудностями это все связано. И меня это настолько напрягало, что я до последнего думал: может, все-таки не надо? Нет, ну все, ладно.

— Тут надо сделать один рывок, а дальше оно пойдет.

— Этот рывок сделал следователь, который позвонил и сказал: «А ты что там, опять, что ли, взялся за свое?» Я понял — ну нахрен.

— А вы взялись за свое опять?

— Ну, смотрите. Если вы знаете немножко мою судьбу, так сказать, деятельность…

— Знаю, конечно.

— Я политический активист и агитатор. И большая часть моей деятельности — это было агитировать и доносить до людей, до моих избирателей, мою точку зрения на разные проблемы. И желание мое двигало, чтобы эти избиратели разделили со мной эту точку зрения. Чтобы они почитали то, что я пишу у себя на стене магазина, на борту машины, в статье, в газетке местечковой, локальной, в соцсетях, и подумали, что вот да, наверное, это нормально. Это хорошая точка зрения. И эта дорога привела меня в тюрьму. Когда я вышел, я увидел, что на крыше моего здания находится мой огромный десятиметровый пацифик и надпись метровыми буквами: «Мне нужен мир». Ее не закрасили. Хорошо. Это я увидел, когда вышел из тюрьмы. То есть это был июль 2024 года. В апреле 2025-го я наклеил себе на борт машины «Мне нужен мир». Смотрю — ничего, все нормально. Езжу. Проходит определенное количество времени, и я думаю: ну надо, наверное… Знаете, задача агитатора на самом деле — не только размещать самому, а добиться того, чтобы люди, которые разделяют со мной точку зрения, тоже сделали это. Вот это успех. И я думаю: надо предложить людям тоже вот маленькую такую наклеечку. У меня такая наклейка на багажнике машины висит. Кружочек, пацифик и «Мне нужен мир». Я начал предлагать это людям. Звонок: «Слушай, а ты что там опять взялся?» Ну блин, это нехорошо.

— Стукнул кто-то все-таки, да?

— Я думаю, что это результаты негосударственного надзора.

— Может быть, и так, да.

— Кто знает, как эта информация дошла до них? Я не знаю. Я понял, что любое неосторожное движение — и я опять в тюрьме.

— Да. Или поднимут что-то старое.

— Вы знаете, когда меня сажали в тюрьму на полтора года, это был просто оглушающий для меня результат. И для адвоката, и для многих. Сейчас полтора года — это просто смешно, понимаете?

Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA
Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA

— Это был мой следующий вопрос. Почему дали так мало?

— Дали так мало, потому что тогда была такая практика.

— Это 2023 год был, да?

— Это был август 2023 года, а дело случилось в 2022-м. И я позволить себе не мог, чтобы мои дочки остались без меня на семь, восемь, десять лет. Я их лично не видел девять месяцев. От посадки из-под домашнего ареста уже в колонию и до выхода из колонии. Татьяна на свиданку принесла мне фотографии. Я перебираю и успеваю так посетовать: зачем она какую-то девочку принесла? Мама родная, да это ж моя вторая младшая дочка! Представляете, я ее не узнал за полгода. А я не хочу, чтобы они росли без меня. И мы провели большую работу, и теперь мы здесь.

— Вы начали говорить про своих односельчан. То есть это село у вас? Или маленький город?

— Это поселок, село Русско-Высоцкое. Но я предлагал не там, я предлагал в городе. Это несложно совсем: взять такую наклеечку, написать маленькими письменами, положить под дворник машины: наклей себе.

— Мне вообще интересно, как относились к вашей деятельности ваши односельчане, те, кого вы агитировали. И изменилось ли отношение к вам после вашего выхода из тюрьмы?

— Люди разные, придерживаются разных точек зрения. И к моей деятельности относились по-разному. И по-разному это проявляли. Были люди, которые приходили и обнимали меня. Человек говорит: «Я специально пришел сюда. С тобой редко видимся, я тебя хочу обнять. Слушай, ты молодец».

— Сейчас уже это поступок, это смело.

— Вы знаете, не соглашусь. Сейчас я поясню. Были люди, которые лезли бить в морду. Но со мной это трудно. У меня такая репутация, может, сложилась. Я и хозяин оружия, и стрелял по людям законно. У меня магазин, который мне иногда приходится кулаком отстаивать. Продавец звонит: «Дима, приезжай скорее, у нас тут мордобой». Ну, приезжаешь, выкидываешь тех, кто там дерется. Иногда стреляю из пистолета. До мордобоя в отношении меня не доходило, но люди могли толкать, говорить: «Да что ты тут…» Такое было.

— Их раздражало, что вы против войны, против Путина? Или вообще раздражало, что вы как-то проявляетесь — он такой умный нашелся?

— Я думаю, всего немножко. И это, и то, и то. Люди, которые поддерживают Путина, мне кажется, если они искренне поддерживают Путина, то у них немножко плохо с головой. Если они сейчас еще это делают, значит, они действительно глуповаты. А люди, которые глуповаты, склонны к агрессии. Они не могут высказать свою точку зрения. Не то что обосновать — даже высказать.

— Не умеют формулировать и анализировать.

— У Джека Лондона есть «Морской волк». Он колоритно описывает экипаж шхуны: как правило, все споры заканчивались выяснением происхождения матери. Вот эти люди, они, как правило, заканчивают тем: «Да ты предатель!» Обосновать и обсудить что-то с ними бесполезно. Но я могу вам только свое ощущение высказать. Оно не подтверждается ни социологией, ничем. С того момента, как я стал агитировать против войны в марте 2022-го, я просто костьми лег, чтобы сагитировать людей разделить мою точку зрения: что это все очень плохо. Это беда в первую очередь для нашей страны. Для Украины само собой — это просто ужас, когда на тебя набрасывается такой мощный враг. Но это беда и для нас.

Наше общество носит в себе эти зерна гниения и разрушения. То, чем мы стали в результате этого действия… наше общество не может существовать в таком виде. Оно должно измениться. Я плакаты вешал, пикеты устраивал, писал названия городов на стене. Люди все это видели. Потом я сел в тюрьму. Потом выхожу из тюрьмы. И что я вижу? Люди ко мне относятся очень хорошо. Да, может быть, это новинка: вот его не было, помните этого чудика? Он плакаты писал, с бородой такой был. Сейчас побрился.

— Бороду в тюрьме сбрили.

— Да, а иначе в ШИЗО сидеть надо. И люди ищут со мной контакт глазами. Подходят, здороваются.

— Даже те, кто раньше не одобрял?

— Да. Несколько было встреч. Например, стою у своего магазина, рассматриваю, думаю, что там, может, перестроить. Идет молодой мужик, лицо знакомое. Поворачивается и ко мне подходит: «Дмитрий Николаевич, помните меня?» Я говорю: «Помню». Это водитель местной администрации. У него была функция: он мне всегда привозил под роспись предписание главы администрации снять очередной плакат. Мы несколько десятков раз встречались. Я расписывался, что получил предписание, и шлю вам боевой привет. Он говорит: «А я вот в Украине послужил. Вернулся только что. Я там такого насмотрелся. Вы были правы, что плакаты вешали за мир Украине. Вот я это понимаю».

— То есть он побывал в Украине.

— Да.

— И вернулся сам?

— Ранен в брюхо, по ходу, и в ногу. Выздоравливает. Он из нашего поселка. И вот подошел ко мне сказать, что он понимает и одобряет мои действия.

— То есть надо было себе разворотить живот, чтобы понять…

— Надо было посмотреть, что там происходит. И в конечном счете он сказал такую вещь: «А вы знаете, почему нас оттуда не выпускают? Потому что мы вернемся, будем вопросы задавать». Вот такая беседа у меня состоялась с ним. Или другая беседа: давнишний знакомый, дети в одном классе учились. мы с ним несколько дел делали в школе совместно. Он видит мою агитацию с 2014 года, когда я стал рассуждать, что отъем Крыма — это очень плохо, это первая беда. Он мне: «Предатель», — и не здоровается. Как-то оказались с ним на собрании: «Да что его слушать-то? Иди отсюда». А два-три месяца назад: «Дима, здорово! Как там дети?» Поговорили.

— Выходит, немножко уже засомневался?

— Я думаю, не то что засомневался. Я думаю, что он понял.

— Перековался.

— Понял, да. И это нормально. Я как раз приветствую этот процесс. Когда в начале этой беды ко мне приезжали корреспонденты и спрашивали, как общество настроено… Во-первых, общества у нас нет. Общество не проявляет себя как общество никак. Это разрозненные люди. И по моему мнению тогда было так: четверть за войну, четверть против и половина: «Что это такое? Ни хрена себе». Сейчас я не сомневаюсь, что примерно 15% за войну, все остальные против.

Дмитрий Скурихин
Денис Галицын / SOTA
Дмитрий Скурихин
Денис Галицын / SOTA

— Все-таки большая категория людей, которым вообще все равно.

— Думаю, много. Но она довольно значительными темпами уменьшается. Потому что когда ты не можешь бензина купить и должен ночью несколько часов простоять на заправке…

— В этом и проблема, что у людей нарушена причинно-следственная связь. Они не понимают, что ЖКХ дорожает из-за войны, что лекарства пропадают из-за того, что “Крым наш”.

— Вы так думаете?

— Думаю, что да.

— А я думаю, они понимают. И вот последняя иллюстрация изменения отношения: этим летом я много работал у своего магазина, буквально с утра до вечера. Магазин стоит вдоль пешеходного бульвара нашего села. Идут люди, практически все стараются поздороваться, установить контакт глазами: «Что делаешь? А что такое?» Единицы, может быть, два человека прошли, гордо отвернув физиономию. Это единицы. А сотни проходили, желая как-то контактировать.

— То есть это все-таки другая ситуация, чем была до?

— Однозначно. Она меняется и меняется в эту сторону. Я вот так уверен.

— А потом, слушайте, в России всегда любили сидельцев. Отсидел — так это же уважуха.

— Тоже верно.

— Мне, когда я сюда приехала и у меня пошла череда интервью, пожалуй, один из самых частых вопросов был такой, на который я даже сама себе не могла дать ответ. Вот вы все это делали, занимались антивоенной активностью. Я тоже. Уже когда был закон о «фейках», за которые сажали сначала на полтора года, потом на пять, я упорно писала — без оглядки на цензуру. И вот у меня спрашивали: «На тебе родители, обоим за девяносто. Ты же понимаешь, что это может плохо кончиться? Вот ты об этом не думаешь? Тебе не страшно? Ты предполагала для себя какие-то возможные скверные варианты?» У вас дети. Вы же понимали тогда, хотя репрессии еще не набрали такую силу, чем это может кончиться?

— Я понимал, но надеялся, что не кончится.

— Я так же отвечала.

— А как по-другому? Каждый все-таки надеется дожить. Я очень надеялся, что меня не посадят. И вся моя агитационная деятельность с 2009 года показывает, что машину, которая на той стороне, можно обмануть. Можно сказать: «Да, все, я больше не буду». Они успокоятся. Через месяц опять что-нибудь: рявкнут на тебя — отъедь назад. Потом еще чего-нибудь. Я надеялся, что это не кончится так.

— Когда меня задержали и мне пришлось провести ночь в СИЗО между задержанием и судом, было ощущение какой-то нереальности. И меня стала посещать грешная мысль: а может, зря я все? Может, надо было помалкивать? Толку ведь никакого…

— Слушайте, меня не посещало.

— А меня посещала эта мысль, потому что я думала о маме.

— Может, я такой эгоист — я не думал о маме. Я о детях не думал.

— Ну, у всех по-разному.

— Знаете, как думал? Когда я думал о своих мелких, я почему-то не мог не вспоминать харьковскую девочку, которая первая погибла. Помните, как врач говорит чистым русским языком: «Путин, посмотри, что ты…» И я думал о своих детях в таком ключе: надо что-то делать, чтобы такого не было.

— Правильно, конечно. Но я понимала: если меня посадят, я маму больше не увижу.

— Катерина, вы знаете, вы могли не выйти оттуда – там очень просто убить человека. «Тоска заела, человек вздернулся» — и все.

— Я знаю. Об этом я как раз не думала. Меня спросил начальник СИЗО: «Ты россиянка?» Когда они меня раздевали, всюду залезали…

— Вас хоть женщины раздевали?

— Женщины, но в присутствии мужчины. Не понимаю, какая тогда разница. И он сидит, морда красная: «Россиянка?» Я говорю: «Да». «Черт, что ж ты нас всех и все здесь ненавидишь?» И жутко смотрит таким кабаньим, диким взглядом. Я думаю: точно, такой вот порешит — и все. Когда я уже была под домашним арестом, разговаривала с одним умным человеком. Говорю: «Может быть, надо было помалкивать?» Я себя винила, естественно, что маму оставлю. Он говорит: «Не надо себя винить, потому что ты просто не могла по-другому. Характер — это скелет. Ты бы один раз удержалась, не написала. Еще бы день удержалась. А потом все равно написала бы».

Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA
Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA

— А вы как себя чувствовали, когда видите материал, который душа просит опубликовать, а что-то вас сдерживает?

— Меня ничего не сдерживало.

— У меня это было так. Пришла в голову мысль: хороший плакат, зацепит точно. И я чувствовал, что меня разорвет, если я его не повешу. Я должен был это сделать.

— Вот! То же самое.

— Страшный зуд внутри.

— Так и у меня. Они условно ударили по Краматорску, где 30 человек погибли. Я думаю: «Я не буду писать, опасно». А на следующий день напишу все равно. А если не напишу на следующий — меня разорвет, будет колоссальный нервный срыв.

— У меня нервных срывов нет. Но я чувствовал себя очень плохо. И когда я это сделал, наступало облегчение. Я сделал что-то. Это облегчение совести, что ли? Не знаю.

— Да.

— Вот плакат «Прости, Украина». Я его нарисовал, смотрю на него и думаю: он у меня нарисованный лежит на столе — и что, я его не реализую, не опубликую?

— Скажите, в каком-то вашем интервью я прочитала, что тюрьма вас в чем-то изменила в лучшую сторону. Это действительно так?

— Тут трудно себя оценивать. Лучше мою супругу спросить. По мне, некоторые черты характера усилились — и это хорошо. Некоторые ослабли — и это тоже хорошо. Это огромный опыт.

— Что обострилось у вас?

— Чувство справедливости заточилось немножко. Я стал чувствовать несправедливость лучше.

— Судя по всему, вы и раньше с ней не мирились.

— Мириться или не мириться — это другое. А чувствовать или быть бесчувственным — другое. Потом я стал более неприхотливым. Я маменькин сынок. У меня мама и две старшие сестры.

— А так не скажешь.

— Нет, это действительно так. У моей любимой жены два брата. У нее в семье трое детей — и у меня трое детей. У меня две сестры, у нее два брата. Такое окружение налагает определенные черты характера. У меня было три мамы, грубо говоря, у нее три папы. И мне кажется, что я стал более твердым. Я понял, что отстоять день под проливным дождем на плацу и после этого не заболеть — нормально. Мыться в ледяной воде — нормально. Питаться полным говном, извините за выражение, тоже можно. Это не нормально, это хреново, но можно. Мне кажется, что я стал менее изнеженным.

Потом я, например, в тюрьме выучил всего «Онегина». И это достояние у меня в голове. Если мне надо чем-то себя занять и нечем, я это как четки перебираю в голове. Сам себе рассказываю. Я всех домочадцев достал уже этим «Онегиным». Куда-нибудь едешь на машине, говорю: «Я вам сейчас расскажу». — «Ой, папа, не надо!»

— А по части опыта общения, узнавания людей, новых социальных групп? Ведь тюрьма — это Вавилон.

— Срез нашего общества. И этот срез показывает, что наше общество — общество фашистское. В тюрьме существует четкое разделение людей на сорта. И это разделение культивируется администрацией колоний, администрацией нашей страны. Одно дело это видеть, другое — ощутить на себе. И еще ощутить, как эта система защищает себя. Она защищает себя всем, чем можно.

— В чем выражалось это в тюрьме?

— Есть люди разного сорта. И людям низшего сорта нельзя делать то, что можно делать людям высшего сорта. Это очень скверная вещь.

— На этом, собственно, и строится даже не фашизм, а нацизм. А вы относились к какой категории? До пахана не доросли?

— До пахана? Нет. Это было бы оскорбительно для меня. Я был нормальным мужиком. Это называется «нормальный мужик». И я был «обижен». «Обидос», «обиженный».

— «Обидос»?

— Да. Еще ниже — «опущенный». Опущенный — это человек, которого изнасиловали или облили мочой. Обиженный — это человек, с которым произведена процедура определения в статус. Это тот, кто либо сидит по «позорной» статье…

— Педофилия?

— Педофилия, изнасилование. Там было что-то еще, память уже вымывает. Либо сам «зафоршмачился» — например, сел за стол с такими людьми. Это мой случай. Люди, которые сидели в моей камере, были прикольные, интересные. Мне было нормально. И я хотел попробовать попротиводействовать системе. Я ее понаблюдал в статусе «нормального мужика», увидел, как она проявляет себя по отношению к этим людям — униженным и оскорбленным. И попробовал этому противодействовать. В одной камере у меня это получилось. Потом попал в другую камеру, где не получилось.

Когда ты противодействуешь этому, там два варианта: либо побеждаешь, либо подпадаешь под действие этого. Я не победил, потому что на той стороне был мощный слаженный коллектив, убежденный в своей правоте, бьющийся за свое право рулить. Это зэки. Маленький такой мир. И эти люди за свое там глотку перегрызут любому. И я попал под действие этих законов деградации. Стал «обиженным» и весь свой срок досидел в этом статусе.

— Вам это приносило ощутимые бытовые проблемы?

— Да. Например, живешь в бараке, там 120 человек, три телефона. Доступ к телефону, если ты не актив, имеешь только после работы. Работа заканчивается, приходим в восемь вечера, отбой в десять. Два часа на три телефона. Все хотят поговорить. Ты говоришь в последнюю очередь, если останется телефон, если останется время.

— Это нелегальные телефоны?

— Легальные, что вы! Аппарат, сим-карта, доступ открывают оперативные сотрудники. Ты можешь звонить. Но время определяет актив. А раз ты «обиженный» — будешь сидеть.

— Местная власть, так скажем.

— Да. Местная власть, которую администрация колонии кооптировала в управление колонией. Пресс осуществляют, если надо. В основном там сидят нехорошие люди. Я сидел в колонии общего режима. Может, и были те, кого прессовали незаслуженно, но 90% — совершенно заслуженно сидящие люди: мелкий мордобой, кражи, наркота.

— Политических не было?

— Были. Со мной в одной камере сидел Паша Крисевич. Завтра приедет ко мне в гости. Еще сидело несколько политических.

— За «фейки»?

— За разное. Сидел со мной один парень, который на демонстрации снежок в ОМОНовца бросил. Года четыре с половиной откатал. И актив всячески старался нас разъединить, чтобы мы не разговаривали.

— Разделяй и властвуй. К вам уже обращались различные эмигрантские, политические структуры здешние? Пытаются как-то втянуть в местные политические дела? Вы все-таки активист, отсидевший за политику.

— Наверное, да. Пока не могу сказать, чтобы кто-то такого мне предлагал.

— А вообще собираетесь проявлять политическую активность здесь? Плакаты писать нет смысла, но что-то делать в поддержку Украины, подтверждать статус антипутинского активиста? Или собираетесь вести спокойную эмигрантскую жизнь?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Хорошо. А заниматься непосредственно своим делом надеетесь? Что-то открыть?

— Бизнес?

— Да.

— Не знаю. Пока рано еще, наверное. Я и языка не знаю, и местных законов не знаю, как здесь что делается. Хотя в этом году у меня юбилей — 30 лет как предприниматель. И в этом году мое российское предпринимательство закончилось. Все, я перестал им быть. Но хватит ли моих способностей сделать это здесь — не уверен. Я первую неделю здесь. Мне надо сейчас устроить семью, а потом посмотрим.

— Что-то все равно надо делать здесь. Я думаю, с вашей энергией вы не останетесь без дела.

— Я считаю, что скоро все это закончится, и мы вернемся в страну.

— Я уже поняла, что вы оптимист. Как скоро это закончится?

— При нашей жизни.

— Вы оптимист. Я в принципе тоже, но мы с вами все же отводим разные сроки режиму.

— Я считаю, что этот режим держится на одной ниточке. Когда режим держится на одной нитке — это очень уязвимая позиция. Только с этой ниточкой начнутся какие-нибудь проблемки — и все. Царская Россия слиняла за три дня. Путинский режим слиняет за один. Условно, понятно. Путинский режим находится в очень уязвимой позиции.

— Слишком долго он в ней находится.

— Везет. Вы меряете человеческими единицами измерения, а надо мерить историческими. Это месяцы.

— Я измеряю сроками нашей жизни. То есть это произойдет при нашей жизни? Если сложится так, как вы хотели бы, вы готовы вернуться в Россию?

— Да. И надо будет нашу страну восстанавливать после разорения. Ее разоряют.

— Таких, как вы, мало. Ты да я, да мы с тобой.

— Не согласен.

— Я всегда говорю: если что-то изменится, я вернусь. Безусловно вернусь, потому что там мой дом. У меня его отобрали.

— Это родина. Вот эта путищина гробит родину.

— Я родилась в Украине, у меня две родины. У меня гробят обе.

— Я тоже родился в Советском Союзе. И я считаю, что Украина и Россия — это моя родина. Действующий режим напоминает большевистский. Большевики гробили сначала, потом нынешний режим гробит. Они догробят ее, к сожалению. И надо будет ее восстанавливать, делать безопасной и для соседей, и для своих граждан. За безопасностью и демократизацией придет улучшение жизни. А после этого, может быть, и процветание лет через двадцать после завершения правления этого субъекта.

Не сомневайтесь, мы доживем. Другое дело — могут просто нас убить. Алексей Навальный моложе меня на два года, он не дожил. Этого нельзя исключать.

— Или все может затянуться.

— Процесс выздоровления, когда наша страна заехала в такое кровавое болото, долго занимает. Он десятилетия займет.

Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA
Дмитрий Скурихин и Екатерина Барабаш
Денис Галицын / SOTA

— Я тоже уверена, что ничего вечного нет. Была Римская империя — казалось бы, куда круче? Ее давно нет.

— Так итальянцы живут очень неплохо, мне кажется.

— Да. Но Римской империи как таковой нет.

— И путинская Россия должна сдохнуть. Путинская Россия — это неизбежно. Страна, которая называется «путинская Россия»…

— Никто ничего не знает. Может, пройдет несколько сотен лет, и африканские страны станут центром цивилизации, а Европа сгниет. Поэтому никаких прогнозов нельзя делать. Надо просто надеяться и делать то, что считаешь нужным.

— Я считаю, что предпосылки у нашей страны хорошие. У нас все будет хорошо. Нам просто нужно наладить нормальный демократический режим. Демократия — это та панацея, которая лечит такие стороны.

— Сейчас диктатура.

— Сейчас это просто мировой ужас. Но он держится на одной ниточке.

— Мы просто не знаем, что будет, когда порвется эта ниточка.

— Режим накроется медным тазом — и страна с ним.Будет большая проблема. Но это уже будет другая история и процесс выздоровления.

— Если придет условный Патрушев на место Путина, будет не выздоровление, а продолжение войны.

— Когда я говорю, что сменится режим, это значит не только, что Путин помрет, но еще и вся эта бандитская группировка, которая сейчас рулит, уйдет.

— Все держится на одном человеке. Другое дело, что они все повязаны.

— Я говорю про ниточку — я не имею в виду жизнь Путина. Я имею в виду финансовый приток. Все держится только на финансовом притоке. Чуть качнется этот финансовый приток — все. Это один день в историческом понимании. И его не станет.

— Хорошо бы иметь волшебные ножницы, которыми перерезать эту ниточку.

— Да.