Это, конечно, прежде всего Муратов. Тот самый, который может потребовать поставить понравившуюся ему песню тридцать раз подряд. Который вспоминает свой доисторический визит к какому-то прокурору: увидев входящего в кабинет Дмитрия Андреевича, тот спешно выхватил из-под стола бутылку, налил, выпил залпом и развел руками: «Я недееспособен!». «А я?» — грозно, по-прокурорски спросил Муратов.
В декабре 2000 года «Новая» решила зафиксировать границы новой, демократической России (сегодня это звучит грустным сарказмом) и открыть географический центр страны (https://politkovskaya.novayagazeta.ru/pub/2000/2000-103.shtml). Мне повезло попасть в ту экспедицию, летевшую в эвенкийскую столицу Туру. Мы летели вместе с Аней Политковской, Юрой Щекочихиным и тогда еще вполне вменяемым Дмитрием Харатьяном. Нам выдали полярные костюмы — я потом в них годами на зимние Марши несогласных ходила. В самолете нас с Политковской командирским решением посадили в бизнес-класс — просто потому, что женщины, хотя места полагались главреду и депутату Госдумы Щекочихину. Пусть современные феминистки меня осудят, но это был фирменный сексизм «Новой»: дамам не стоит таскать шпалы, и если есть привилегированное пространство, его отдают им.
Самое назойливое воспоминание из Эвенкии — спутниковый телефон, который тогда был в новинку и ни фига не работал. А с меня требовали репортажи в новостную редакцию «Эха Москвы». И мы с Валерой Ширяевым безрезультатно облазили все окрестные сопки в поисках сигнала. А еще помню, как получила от будущего нобелиата по шее: решила выкурить сигарету на крылечке кафе, где мы обедали. Без шапки. В минус 47. Была возвращена в помещение одним точным ударом.
Памятник этому географическому центру сделал Дмитрий Крымов. Муратов пересказал легенду о его практической ценности: мол, если слить по этому морозному чугуну плохую местную водку, произойдет очистка. Чистой воды миф, но пес с ними, с законами физики – оцените красоту игры.
Из таких мифов, деталей и абсолютного чутья на символы состояла вся жизнь редакции. Один из первых репортажей о жизни Ходорковского в колонии. Муратов показывает пальцем на строчку о том, что у Михаила Борисовича на швейной машинке сломалась игла. И задумчиво говорит: «Игла в яйце, яйцо в ларце… Иголочка-то уже сломалась».
Помимо Ани и Петровича, в «Новой» были два человека — Эльвира Горюхина и Вячеслав Измайлов. Профессор Горюхина ездила на растерзанный Кавказ, чтобы ходить в школы к чеченским детям и читать им Пушкина посреди развалин. Очень по-эльвирински. В памятной заметке «Новой», когда Эльвира ушла из жизни, было невероятной силы воспоминание кого-то из ее учеников о том, как они устроили ей судилище: она им дала столько прекрасного, что выжить на этой паршивой планете будет тяжело… Сейчас этот контраст еще яростнее…
А майор Измайлов, который прошел Афганистан и отказался работать в военкомате, когда началась Чеченская война? Он ездил в Чечню вытаскивать российских пленных. Более уютного, менее милитаристского человека я в жизни не встречала. Это был такой великий волапюк «Новой» - самый мирный на свете майор.
Всегдашний тост Муратова на днях рождения «Новой» был за наших павших: Домникова, Щекочихина, Политковскую, Эстемирову, Бабурову и Маркелова.
Я пристрастна. А они талантливы во всем - они умели работать и умели гулять. Они не были заточены лишь на свою великую миссию. Я динозавр, слышавший восторги Политковской, когда она села за руль и купила машину, и рассказы Зои Ерошок - про ее великий Темрюк где-то за горизонтом… И реплику все того же Муратова на соответствующей церемонии (общее ржание заглушило официальные аплодисменты) – напугали Минкина «Золотым пером»…
Однажды я приехала в газету с потенциальным рекламодателем. Домой вернулась изрядно навеселе и с банкой соленых грибов. Банку подарила буфетчица в «Новой» – от широты душевной.
В горящее московское лето 2010 года они придумали поить бродячих собак и кошек, чтобы те не погибли от жажды. А под Новый год вместо дежурных корпоративных сувениров разослали друзьям уведомления: «Мы не дарим вам канцелярию с логотипом, вместо этого мы посадили в вашу честь деревья в Эвенкии».
Они не стеснялись хвалить друзей и не боялись оппонентов. Когда статья в «Новой» возмутила моего друга Сергея Адамовича Ковалева, он раздухарился, позвонил мне и потребовал помочь написать ответ. Я практично предложила сначала спросить Муратова, опубликует ли. Тот пообещал. А Сергей Адамович в своем тексте попенял и самому Муратову — за то, что печатает «невесть что». Я записывала эту реплику, редактировала и, решив подстраховаться, спросила Дмитрия Андреевича: «Хочешь прочесть до публикации? Тебе там тоже досталось». Муратов меня жестко осадил: «Статью моего друга Ковалева я буду читать на страницах газеты».
О заслугах «Новой» в большой журналистике я даже говорить не буду. Просто процитирую Лию Ахеджакову: «Ни одного нечестного слова». Их архивам еще предстоит стать таким же пластом высокого вольнодумства, как герценовскому «Колоколу».
Я отнюдь не пытаюсь быть объективной. Я их просто очень люблю. И те, которые накануне их убили, — умрут. А «Новая» останется.
Нателла Болтянская
