Уехавшие, да и некоторые оставшиеся в России артисты жанров, связанных со словом, не понаслышке знают, что такое цензура, запрет и отмена. Если в 2014 на концерте Макаревича распыляли газ и дело расследовала полиция, то сегодня в России просто не может быть концерта Макаревича.
При советской власти песни уехавшего Галича можно было услышать на волнах вражеских радиостанций, а сегодня к услугам аудитории весь интернет. И вражьи голоса, и слушание в сети могут быть чреваты последствиями.
Советская власть карала уехавших «врагов» стиранием. Но – по порядку.
От «Дубинушки» до Главреперткома
Песни в России запрещали еще до 1917 года. «Марсельеза», «Интернационал» и «Дубинушка» вполне тянули на распространение фейков о царском режиме. (В версии 1885 года были строчки, прямо призывавшие к свержению царя. Материалы Особого делопроизводства Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи 1905 года упоминают даже расстрелы (!!!) за публичное исполнение революционных песен). Советы традицию переняли с размахом.
В феврале 1923 года появляется Главрепертком, а в декабре того же года выходит постановление: «ни одно произведение не может быть допущено к публичному исполнению без разрешения Главреперткома при Главлите или его местных органов». Корень «лит» здесь — не от литературы, а от «литования», то есть цензурного разрешения.
К концу десятилетия под жесткий контроль попали все публичные зрелища, от лекций до эстрадно-танцевальных вечеров. В это же время выходит трехтомный «Репертуарный указатель», четко регламентирующий, что можно, а что — нет: в первом томе был собран музыкальный репертуар, во втором — драматический, в третьем — кинематографический. Это был первый и последний раз, когда цензурные материалы опубликовали открыто. В дальнейшем их рассылали исключительно с грифом «секретно» по всем подчиненным Главлиту инстанциям.
Сугубо музыкальная цензура — тема отдельная, и я сосредоточусь на текстах. Кстати, «литовку» на Старопанском переулке я и сама проходила в конце 1980-х, когда этого требовали администраторы концертных площадок. Очень нервничала — мне говорили, что визит туда плохо закончится, и это, мол, навсегда. Но у системы были уже не те зубы, и на мои самые «крамольные» тексты равнодушно поставили разрешающую печать, отложив один-единственный — вполне безобидный…
От Вертинского до «Бубличков»
А вот в ранние советские годы цензоры не дремали. Одна из первых запрещенных советской властью песен – «То, что я должен сказать» Александра Вертинского. Написана после гибели юнкеров в 1917 и до сих пор враждебна власти в России как антивоенная. Спустя годы (хотя какие там годы — уже более 30 лет) её поёт Борис Гребенщиков, которому при жизни Путина вряд ли предложат вернуться в страну на почетных условиях, как когда-то Вертинскому…
Вертинского в СССР долго шельмовали как пошлость, пропаганду наркотиков и буржуазного образа жизни. Вместе с ними под запрет попала «цыганщина» (считалось, что она пропагандирует проституцию) и «белогвардейщина».
Сразу отмечу: все поручики Голицыны — это более поздние перепевы темы. У песни «Господа офицер, голубые князья» есть конкретный автор — Александр Дольский, написавший её для фильма «Трактир на Пятницкой». Авторство «Поручика» упорно присваивал себе Михаил Звездинский, датируя текст началом 1960-х, но верить ему нельзя (он не раз проигрывал в суде дела об авторских правах, кроме того, есть множество свидетельств о других авторах этой песни. Формально он правообладатель, но с дурным шлейфом.). Создателем «Институтки» (известной как «Черная моль») часто называют Марию Вегу (Волынцеву), но и в этом авторстве до сих пор есть серьезные сомнения. «Не надо грустить, господа офицеры» - стилизация 1970-х годов на стихи Владимира Раменского и музыку Аркадия Северного.
Один из главных гимнов белой эмиграции — «Замело тебя снегом, Россия». Стихи написаны в 1918 году Филаретом Черновым. Поэт всю жизнь прожил в СССР, смертельно боясь, что чекисты найдут автора. А саму песню на Западе раскрутила певица Надежда Плевицкая — секретный сотрудник советской госбезопасности.
Частушки появляются и умирают, их перепевают. Мне из советского пласта запомнилась только: «Огурчики-помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике», остальное предсказуемо и скучно. Хотя за частушки и порочащие советских вождей песни можно было получить от 3 до 10 лет. Бытовые песни того времени запрещали за мещанство (например, «Кирпичики» или «Алименты»).
Текст легендарных «Бубличков» (1926) эпохи НЭПа, по слухам, за полчаса испек одесский сатирик Яков Ядов для куплетиста Григория Красавина. Шлягер разлетелся мгновенно. Понятно, что у строчек «и в ночь ненастную меня, несчастную, торговку частную ты пожалей» шансов на официальный штамп Главлита не было. Но песню взял в репертуар Леонид Утёсов. К концу двадцатых НЭП свернули, «Бублички» на радио не пускали. Утёсов маневрировал: объявил куплеты «сатирой на разлагающийся старый мир» и в 1932 году всё-таки записал на пластинку.
Ядову же народная молва приписывает авторство «Мурки», «Гоп со смыком» и даже «Цыпленка жареного», хотя последнего зажарили раньше, чем Ядов занялся сатирой.
Песня «С Одесского кичмана» (стихи Бориса Тимофеева, музыка Михаила Феркельмана) написана около 1928 года для спектакля «Республика на колёсах». Эта стилизация под блатняк имела оглушительный успех, и – её предсказуемо запрещали. В мемуарах Утёсов вспоминает, как на кремлевском приеме в честь челюскинцев эту вещь попросил спеть лично Сталин. Когда артист напомнил, что песня запрещена Реперткомом, вождь отмахнулся: «По моей просьбе можно».
Лагеря и окопная правда
Параллельно формировался лагерный фольклор.
1923–1924 годы, Соловки:
Всех, кто наградил нас Соловками,
Просим, приезжайте сюда сами,
Посидите здесь годочков три иль пять —
Будете с восторгом вспоминать.
Художественные достоинства этой безымянной вещи неважны, как и текст другого раннего свидетельства — «На Колыме, где тундра и тайга кругом» (начало 1930-х). В первую очередь это документы. А вот «Ванинский порт» конца 1930-х — прекрасен, хотя его авторство спорно до сих пор.
Военные окопные песни — в основном тоже документы, безымянные переделки, вроде разных версий «Катюши». Как и в случае с белогвардейскими или лагерными сюжетами, многие культовые вещи о войне написаны сильно позже.
Например, пронзительная «Эта рота» — никакой не фронтовой фольклор, а стихотворение Юрия Михайлика, опубликованное в 1975 году и спетое в эмиграции Михаилом Гулько.
А вот на большой советской эстраде военным песням приходилось туго. От Алексея Суркова требовали убрать из «Землянки» строчку о четырех шагах до смерти. Поэт категорически отказался. Цензура приказала уничтожить готовый тираж грампластинок августа 1942 года, но Лидия Русланова уже пела её на фронтовых концертах, окопный шлягер стал неуправляем, и чиновники сдали назад. Шедевр же Михаила Исаковского и Матвея Блантера «Враги сожгли родную хату» после первого исполнения запретили за «упадничество». Песню реабилитировали только после смерти Сталина, да и то не сразу — лишь когда её осмелился запеть Марк Бернес.
Трофеи и разбитые матрицы
После войны в Союз хлынули трофейные пластинки. Главным голосом этого потока стал Пётр Лещенко, уехавший из Кишинёва в Румынию ещё в 1919 году. Его шлягеры, начиная с «Чубчика», записывались на крупнейших фабриках Германии, Румынии, Австрии и Великобритании. Официально имя Лещенко в СССР находилось под строжайшим запретом, что не мешало ему быть всесоюзно известным, а его – записям храниться в личной коллекции Сталина. Во время войны певца пытались призвать в румынскую армию, но он выкручивался как мог — и приехал в оккупированную Одессу с концертами, а не с оружием. Оттуда он увёз молодую жену, Веру Белоусову.
Когда Красная армия вошла в Европу, Лещенко с женой выступали перед советскими войсками, и артист искренне хотел вернуться на родину. Но советская гражданка Вера покинула Одессу вместе с отступающими румынскими частями. Кулуарно Лещенко предложили вариант: его встретят с цветами, а Веру посадят. Жена умоляла уйти из советской зоны оккупации, но Лещенко настоял на возвращении. В 1951 году его арестовали органы госбезопасности, и певец умер в румынском лагере Тыргу-Окна в 1954. С середины прошлого века разоблачения культа личности Сталина не раз сменялись его героизацией, но голос убитого им Лещенко продолжают слушать.
Знаменитый фокстрот «У самовара я и моя Маша» (1929) пели и Лещенко, и Утёсов. Настоящий автор музыки и слов — эмигрантка Фанни Гордон (Фаина Квятковская), поэтому её имя на советских пластинках указывать запрещали, хотя сам Леонид Осипович прекрасно знал, чья это вещь. Сначала в графе «автор» стыдливо писали «народная», а позже и вовсе пририсовали советских назначенцев: поэта Василия Лебедева-Кумача и музыкальную обработку Леонида Дидерихса. А Фанни Гордон после войны репатриировалась в СССР. Лишь в 1979 году, после многолетней борьбы, ей удалось добиться официального признания авторства и получить за свой многолетний всесоюзный шлягер баснословный гонорар аж в 9 рублей…
Показательна история лирического тенора Вадима Козина. Очереди за его пластинками приходилось контролировать конной милиции. Естественно, за народным любимцем приглядывали. В 1944 году его арестовали. По его собственной версии – за то, что в запале наговорил Берии лишнего. Мужеложество, криминализованное в СССР в 1934, в деле тоже есть. После ареста изъяты все тиражи пластинок, разбиты все матрицы. Стране приказано забыть, что такой певец существовал. Из домашних коллекций записи Козина не выбрасывали. Но слушать боялись.
«Большие люди» и вагонные песни
Феномен Лещенко, Вертинского, а позже – Высоцкого, в меньшей степени Городницкого и Кима заключался в одном: их не существовало в официальном пространстве, но их песни знали наизусть. И строка «меня зовут к себе большие люди, чтоб я им спел "Охоту на волков"» — отнюдь не фигура речи. Сегодня все происходит с поправкой на технологии – телефоны половины военкоров запросто звенят Лигалайзом, а в плей-листе у Медведева, согласно нашим источникам, есть и БГ, и тот же Макаревич, и Земфира.
Авторам так называемых «народных» или дворовых песен в голову не приходило пропускать эту неофициальную гражданскую лирику через цензурные сита. Пример — Алексей Охрименко и его соавторы, Сергей Кристи и Владимир Шрейберг. Их содружество под псевдонимом «Тростей Зонтов» подарило вагонной культуре песни «Я был батальонный разведчик» (ее позже даже Высоцкий пел), «Жил-был великий писатель», «И ходит Гамлет с пистолетом». Сам Алексей Петрович называл эти баллады «литературно-музыкальными комиксами». При этом имена создателей оставались неизвестны.
Имя Юза Алешковского больше знакомо общественности. В 1950–1960-х годах он сочинил как минимум три бронебойных хита: «Товарищ Сталин, вы большой ученый» (1959), «Окурочек» (1965) и «Советскую лесбийскую» (1960).
А есть еще Михаил Анчаров со своей «Прощальной Дальневосточной» (1942). Её текст —из поэмы Веры Инбер «Пулковский меридиан», написанной ещё в 1923. А долгое время считалось, что это аутентичная белогвардейская история… У Анчарова есть еще минимум одна, классическая дворовая «Балалаечку свою я со шкафа достаю» ( в нормальном качестве нашлась только в исполнении Алексея Хвостенко).
Контрабанда Дины Верни и звонари оттепели
Отдельный реверанс в сторону Дины Верни, можно сказать, первопроходца будущего магнитиздата. Легендарная французская галеристка, героиня Сопротивления, муза скульптора Аристида Майоля и кавалер ордена Почетного легиона, родившаяся в Кишиневе, с конца 1950-х приезжала в СССР и вывозила на Запад запрещенное искусство нонконформистов. В том числе – песни, которые (возможно, это апокриф) боялась записывать и учила наизусть. В 1975 году в Париже она записала альбом «Chants Révoltés» («Песни протеста»), исполнив песни ГУЛАГа, вышеупомянутые песни Алешковского и «Бодайбо» Высоцкого. Эта пластинка принесла Дине пожизненный запрет на въезд в СССР от КГБ, который сняли только в годы Перестройки.
Шестидесятничество дало новый импульс запрещенке после весьма относительной вольницы оттепели.
Константин Бабицкий, арестованный в 1968 году за выход на Красную площадь с протестом против советского вторжения в Чехословакию, сочинял песни на стихи Юлия Даниэля, арестованного в 1965 году за публикацию собственных произведений за рубежом. Ранний Высоцкий на бобинах – «Татуировка», «Красное, зеленое».
К этому же периоду относится трансформация Александра Галича из сытого жуира, кормленного в закрытых ресторанах творческих домов, в звонаря тревоги на колокольне эпохи. «Облака» написаны в 1962 году. У Галича, пожалуй, нет ушедших в широкие народные массы песен, хотя, по мнению Юлия Кима, есть просто такой жанр «песни Галича». И конечно, Галич куда менее известен, чем Высоцкий. В 21 веке немалую роль в этом сыграла его собственная дочь Алена Архангельская, еще в 2008 году начавшая процесс удаления стихов Галича с ресурсов, не заплативших ей.
Насильный псевдоним
Крайне цинично поступила советская власть с Юлием Кимом – стерла имя. Песни для фильмов «Бумбараш», «Обыкновенное чудо», «12 стульев» в титрах значились принадлежащими перу Юлия Михайлова. Чем провинился – да участием в диссидентском движении, браком с дочерью Петра Якира. Сажать было вроде как не за что, но не трибуну же давать такому вольнодумцу. Только в 1985 году ему вернули право называться собственной фамилией.
В 1968 году Кима пригласили с концертом в тогдашний Свердловск. Пока он летел в самолете, испугались и выступление отменили. Нашлись энтузиасты, сделавшие квартирник. Набилось уйма народу, с магнитофонами. Ким вспоминает, что просил не записывать наиболее крамольные песни. И честные зрители честно выключали магнитофоны. Писала прослушка КГБ, который потом таскал студентов уральских вузов по допросам.
Любимая байка Кима: по радио некий хор поет «Думы окаянные». Диктор объявил как народную. Черсаныч долго отвечал на телефонные звонки важным «русский народ слушает». Аналогичная история от Городницкого. В рейсе его вызвали к судовому замполиту. В каюте включено радио, звучит песня Городницкого. Обличающий взор замполита. Песня заканчивается, и диктор вражеского голоса говорит: вы слушали песню Юрия Визбора. – Вам ясно? – спрашивает Городницкий. В скобках – замполит и сам знал автора. У Городницкого немало «народных песен», самая известная из которых «От злой тоски не матерись». Его любимый эстрадный номер – рассказ о том, как ему в соответствующих краях показывали могилу автора.
Нетипичен пример Окуджавы, ибо, даже при наличии у него «запрещенки» типа «А мы швейцару: отворите двери» он был более-менее легитимен и издаваем.
От Бродского до новодела
В период брежневского застоя появляются песни сначала Евгения Клячкина, а позже Александра Мирзаяна на стихи Иосифа Бродского. Понятно, что они к исполнению не разрешены, да никто и не пытается. Тогда же перекладывают на музыку стихи сидевших и погибших в лагерях поэтов, эмигрировавших поэтов, неопубликованные стихи советских поэтов и прочую крамолу. Не могу не упомянуть эти песни, например, написанные Александром Дуловым на стихи Анатолия Жигулина и Варлама Шаламова, хотя общенародной известности они не получили, но Дулов мирно проработал всю жизнь в академическом институте. А автор песен на стихи того же Шаламова, полузапрещенной Цветаевой и политического узника Леонида Бородина Петр Старчик за эти песни оказался в психушке. Хотя несправедливо забыть про дуловскую, очень запретную, на стихи Наума Коржавина «Балладу об историческом недосыпе».
Целый пласт песен, имитирующих белогвардейские. Яркий пример – «Дневник прапорщика Смирнова», стихи написал Леонид Филатов в 1967 году, это была такая пародия на салонный романс, но сколько ж народу потом рассказывало, как ее (его) деду это спел белогвардейский офицер.
Фото: russiainphoto.ru / Архив Артема Михайловича Ромашова
Потом началась перестройка и прямо-таки перманентный стриптиз гражданской позиции, в том числе тех, кто впоследствии эту позицию поменял: Джигурда за критику Горбачева попадал в психушку, Мирзаян пел на мероприятиях весьма либерального толка. Сегодня вчерашние прогрессисты мракобесят так, что стыдишься давнего знакомства.
Бывший свердловский бунтарь Владимир Шахрин («Чайф») строчит провоенные «музыкальные обереги», а московский неформал Сергей Галанин («СерьГа») клеймит уехавших коллег. Система научилась не просто запрещать – а покупать вчерашний протест оптом. Это не только прямая покупка, иногда – влияние «Первого канала», как это случилось с Новеллой Матвеевой в последние годы ее жизни, когда она писала стихи «Контра» или «Крым». Иногда покупают за реальную или мнимую причастность к большому делу. Тонкий лирик 90-х Инна Кабыш, так и не став трендом, ныне выступает на официальных патриотических мероприятиях и транслирует самую кондовую номенклатурную логику. Впрочем, и это не внове… Не подмахнувших – в бан, списки иноагентов и экстремистов. Колеблющихся или тех, кто пытается отмолчаться, – пропустить через предупредительный выстрел голой вечеринки, сообразят…
Что ж, российская репрессивная машина не придумала ничего нового по части цензуры и отмены творчества. Но с каким огоньком происходит воспитание почтенной публики, которая с готовностью призывает «расстреливать как бешеных собак» своих недавних кумиров.
